Текст книги "Горюч-камень (Повесть и рассказы)". Повесть камень


Читать онлайн книгу Горюч-камень (Повесть и рассказы)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Михаил ГлазковГОРЮЧ-КАМЕНЬПовесть и рассказы

Дочери Оксане —

с верой в чистое, мирное

небо над ее головой

ГОРЮЧ-КАМЕНЬПовесть
Часть первая
Глава первая
КТО БУДЕТ МЫТЬ ТАНК?

Утром по Афанасьевскому большаку въехали в село танки. Они шли на средних скоростях, снисходительно позволяя обгонять себя юрким мотоциклам. Башенные люки были открыты, и танкисты, высунувшись по пояс, ехали без шлемов, подставляя встречному ветру бронзовые от загара лица.

Вслед за танками, подпрыгивая на ухабах, двигались грузные «студебеккеры». Они везли за собой, будто игрушечные, кухни.

Село вобрало в себя весь этот лязгающий и громыхающий поток, наполнилось веселой разноголосицей и усталым рокотом заглушаемых моторов. На лугу повара разводили огонь в походных кухнях. Серые, пепельные хлопья, вылетая из труб, мягко оседали на зеленые лозинки. Вкусно запахло солдатским варевом.

Раньше всех обстановка стала ясна мальчишкам.

– Танки ночевать у нас будут! Эгей! Эгей! – кричали они, пробегая по улице.

А если попадался навстречу офицер, то, как вкопанные, останавливались и умолкали. Раскрыв рты, во все глаза благоговейно глядели на скрипучие ремни, на прилепившуюся к боку пистолетную кобуру – предмет их сокровенных мечтаний. Какими жалкими стали в тот миг на ребячьих плечиках лыковые «портупеи» и деревянные сабли! Кое-кто даже забросил свое снаряжение в речку. Такие самоделки носить-то стыдно!

Но не было среди мальчишек Мишки Богданова. Только его в этот день томила скука – отбывал домашний арест. За что? Бабушка говорит, за дело, а если толком разобраться, так зазря. Захотелось луку, а своего нет, вот и надергал немного в соседкином огороде. Подумаешь, беда какая!

Мишкина хата притулилась на самом краю высокого обрыва, смотря на солнце широкими окнами. Наличники украшены тонкой резьбой, похожи на кокошники.

Мишке прискучило глядеть на мир, открывавшийся ему из окошка в виде рыжих, как у собаки, глинистых боков оврага да узенькой ленты речки Гаточки.

«Эх, махнуть бы сейчас в лес!» – думает он.

В душе у Мишки вскипает новая волна обиды, и он с досадой плюет на головастого кота, развалившегося на солнечном полу.

Но вдруг до слуха донесся необычный гул. Он все нарастал, нарастал. За ним уже не стало слышно говора бабушкиных коклюшек.

Что бы это значило?

Гул доносился со стороны большака, а он-то, как назло, не был виден из окна. Несколько минут оставался Мишка в неведеньи. Но вот за Гаточкой появилась серая громадина. Танк! И направляется к Мишкиному дому. Ура!

Перебираясь через речку, танк едва замочил свои железные башмаки. Перед подъемом он громко взревел и, яростно отстреливаясь синими дымками, устремился а гору. Вот до него уже рукой подать. Мишка сразу смекнул, куда он идет, – за их домом стояла березовая роща, хорошее место для укрытия от немецких самолетов.

– Баушк! Я больше не буду, – начал издалека Мишка.

Бабушка даже головы от кружева не подняла.

Мишка повторил свое «не буду», прибавив жалости в голосе.

Бабушка сверкнула очками и снова уткнулась глазами в кружево.

Тогда Мишка перешел от слов к делу. Для начала он свесил босые ноги по ту сторону окна. Потом бесшумно подтянул на руках тело ближе к краю и уже хотел шмыгнуть в палисадник. Но бабушка была начеку. В один момент подол Мишкиной рубахи очутился в ее не по-старчески крепкой руке.

– Иди-ка, милок, в сенцах курей покорми! – сказала бабушка.

Мишкины глаза – не на мокром месте, но в ту минуту из них горячо брызнули слезы.

Кур кормить он, конечно, не пошел. За него отправилась это делать бабушка. Ну и правильно! Он вообще ей теперь помогать не будет. Пусть себе стареет. Мучить его, так это она умеет, а пожалеть и некому. Вот если бы не был отец на фронте, а мама – не на окопах…

Душевные терзания так растравили Мишку, что он позабыл и про танк, и про счастливых друзей. Он плакал. Плакал с какой-то сладостью, не вытирая слез и не отворачиваясь.

В уличную дверь вдруг постучали. В сенях прошлепали бабушкины чунки, звякнул засов, и в избу шагнул солдат. Большой и приятно пахнущий бензином.

Мишка мазнул кулаком по мокрым глазам и отвернулся к стене.

– Ну, как дела, герой? – пробасил гость. Потом повернул Мишкину голову и бесцеремонно нажал ему большим пальцем нос.

– А вот плакать-то, мы, кажется, не договаривались. Схлопочи-ка лучше холодненькой водички. Жара!

Сняв пилотку, он кинул ее на табуретку.

Мишка зачерпнул из кадки кружку ключевой воды и подал солдату. Тот мигом опорожнил ее и попросил еще. Мишке аж самому захотелось напиться.

А потом состоялось знакомство. Сев рядом, гость дружелюбно похлопал Мишку по плечу и пророкотал:

– Двадцать пять лет звали меня Леонидом. Зови и ты, коли хошь, так. А фамилия моя Начинкин. Если обожаешь на машине кататься – держи со мной дружбу. Договорились?

– Ага! – возликовал Мишка.

Вскоре вернулась бабушка с махоткой в руках.

– Попей, служивый, молочка! – сказала.

– А меня уж Миша водичкой напоил.

– С воды, милок, сыт не будешь.

Вторичного приглашения гостю не потребовалось. Напившись молока, он надел пилотку.

– Так я, бабушка, приду на ночевку-то?!

– Не на улице, чай, ночевать.

У двери солдат обернулся:

– Ну, что, Миша, может, со мной? Я сейчас за продуктами еду.

И не успела бабушка рта раскрыть, как Мишка пулей впереди солдата вылетел в дверь. Домашнему аресту был положен конец…

Село Казачье надвое переделено рекой Воргол, быстрой на перекатах, со множеством глухих соминых омутов. Левобережье зовется Горневкой, правобережье – Чубарями.

Пять веков назад по указу царя на пологом лесном берегу поселилась сотня чубатых запорожцев-сечевиков, образовав сторожевой кордон, для отражения татарских набегов.

С той поры и стало зваться то поселение Казачьим.

Со временем сюда начал стекаться беглый крестьянский люд. Казаки, разбогатевшие на привольной царевой службе, пренебрегли таким соседством и дозволили ему селиться на противоположном каменистом берегу реки. Так появилась Горневка. А казачью сторону мужики прозвали Чубарями.

Испокон веку казаки с превосходством смотрели на бедных заречных соседей. До самой коллективизации в селе бытовали кулачные бои. Дрались стенка на стенку по церковным праздникам и просто так, при случае.

Потом Казачье получило еще одно имя – колхоз «Искра». Люди начали работать сообща и драться стало как-то неудобно.

Уходили из жизни люди, уносили с собой последний дух вражды. И теперь, если и вспыхнет когда на Миро-новом мосту потасовка между мальчишками Горневки и Чубарей, то причина тут, конечно, не передел земли, а врожденная потребность померяться силами, показать свою удаль.

Петька Рябцев считался признанным кулачником. Это и определило его место среди сверстников. По негласному уговору чубарские мальчишки избрали его своим атаманом.

Тот чувствовал силу, но носа не задирал, не задавался. Правда, независим он был только на улице, а дома попадал под власть отца, человека спокойного и доброго в трезвом виде и жестокого – в подпитии. Если Петька подвертывался под горячую руку Захара, то редко бывал за малую провинность небитым. Скользя по полу деревяшкой – ногу потерял на гражданской войне – Захар ловил мальца за ворот рубахи и давал ему затрещину. Заступиться за Петьку было некому – мать умерла, а старшие братья воевали.

Сердобольные соседи хотели было определить паренька в детдом, но Захар так турнул их из хаты, что тех словно ветром сдуло.

Бесприютность, частая необходимость уверток от побоев сделали Петьку расторопным до дерзости, из любой беды вьюном вывернется. Он и друзей приучил драться, бить «кумполом», курить турецкую махорку-лапшу, по-кошачьи лазить на яблони в соседних садах.

Вот и сейчас у всей Петькиной ватажки карманы топырились, доверху набитые красными грушовками.

– Берите, дяденька, яблоки, ешьте! – угощал Петька усатого танкиста.

Подставили свои карманы и горневские мальчишки.

– Не берите, у них одни зелепуки, – сказал Петька.

– Хоть зелепуки, да из своего сада. А у вас краденые, – отпарировал главарь горневцев Валек Дыня.

Усач насторожился:

– Так вин правду каже – ворованные?

Петька запетушился:

– Врешь ты, дыня прелая! Не верьте ему, дяденька!

Усач поверил и благосклонно принял Петькины дары.

– А танка-то, гляди, как замазалась, – закинул удочку Петька.

– Тай, не к кумови на вареники издылы.

– Мыть, небось, думаете?

– А як же.

– Мы тоже умеем мыть танки, – подъезжал исподволь Петька.

– Оце и гарно, пидсобляты мени будете.

– А мы? – просяще смотря танкисту в глаза, заикнулся было Валек.

Но у Петьки ухо востро.

– Не подмазывайтесь – не на вашей стороне танки, – обдал он холодным взглядом Валька и добавил:

– Хошь, давай поборемся? Одолеешь – вам мыть.

Танкист с интересом следил за развертывающимися событиями. То ли представил себе в ту минуту оставленных на далекой Полтавщине таких же огольцов, а может, вспомнил и свое далекое детство. Часто ли на войне выпадают минуты такого вот безмятежного отдыха!

Валек Дыня смело принял вызов. Сложив яблоки в картуз и отдав его друзьям, он отошел подальше от танка, на мягкий ковер подорожника.

И вот противники сошлись. С сердитыми лицами, шумно сопя и отчаянно работая руками, они минут пять взрывали землю босыми пятками. Каждый думал только о победе.

Вдруг Петька сделал выпад ногой и с силой толкнул Валька кулаком в грудь. Тот хватнул руками воздух и спикировал носом в муравьиную кочку.

– С подножками не договаривались! – загалдели горневцы.

И не успел Петька рта раскрыть, как получил с тыла здоровенную плюху по шее. Валек, оказывается, тоже жил не в ладу с рыцарскими правилами.

Семка, не раздумывая, вступился за своего командира. И вот уже на глазах у танкиста безобидная ребячья возня переросла в драку.

Усач только руками всплеснул, не зная, как прекратить баталию.

– Брек! – прогремел вдруг над дерущимися чей-то строгий голос.

Ребята расцепились. Перед ними стоял высокий командир, со шпалой на петлице.

– Ай-яй-яй! Как некрасиво! Дудник! – обратился он к танкисту. – А ну-ка, воспитай их!

– Слухаюсь, товарищ капитан! – отозвался боец и споро затрусил к канаве, густо заросшей крапивой-жгучкой.

Ребятишки, не имея никакого желания воспитываться, прыснули во все стороны…

Мишка шел с достоинством, тихо, боясь расплескать суп. Время от времени он украдкой заглядывал в котелок и тоскливо сглатывал слюнки.

– Мишка! – послышалось вдруг позади.

Тот обернулся. Это был Петька.

– Ты что несешь? – спросил он, хотя явно видел содержимое котелка.

– Обед солдату, нашему постояльцу, с кухни.

– Вкусный, небось?

– У-у, еще какой!

– А ты пробовал?

– Нет.

– Вот бы попробовать! – и Петька вожделенно посмотрел на котелок. – Мишка, давай чуть-чуть отхлебнем.

– Не-е, дядя Леня узнает!

– Какой дядя Леня?

– Ну так постоялец же наш.

– Не узнает, мы немножечко.

– Ну уж если немножко, тогда… Только я первый.

– Ладно.

Они свернули с пыльной дороги к зеленому валу у чьего-то сада и сели на траву. Петька ткнул пальцем в суп.

– Горячий, зараза!

– Подождем немного, – предложил Мишка.

Пока суп остывал, Мишка рассказал о своей поездке с шофером. Петька не без зависти слушал: надо же, на военной машине ездил. А ему, Петьке, только на драки и везет.

Наконец суп остыл.

Мишка взял котелок обеими руками и несмело отхлебнул. На губах осталась желтая каемка.

Затем котелок перекочевал в нетерпеливые Петькины руки. После первого глотка уровень супа заметно снизился.

– Хорош!

Искоса посмотрев на приятеля, Петька еще раз основательно приложился к котелку. Судя по его виду, он не торопился расставаться с ним.

– Хватит! – заволновался Мишка.

Вдруг из-за вала вынырнула рыжая Семкина голова.

– А я, Петька, тебя ищу, – начал Семка, но, увидев, чем тот занят, умолк и недвусмысленно подсел ближе.

– Дадим ему? – обратился к Мишке Петька.

– А с чем же я домой?..

– Я немножечко, – заверил Семка.

Мишка недовольно засопел, а Петька щедро протянул посудину Семке.

Уровень супа настолько стал низок, что при наклоне котелка зловеще показывалось дно.

– Хватит! – решительно сказал Мишка и потянул котелок к себе.

– А ты сбреши, – посоветовал Петька. – Скажи, бежал от собаки и расплескал. Вот еще, не знает, что сказать. Послушал бы, как я заливаю папашке. Пошлет за водкой, а я сдачу в карман, глаза луком натру и хнычу: ребята по дороге деньги отняли!

Мишке Петькина выдумка не то чтобы пришлась по нраву, но на худой конец он решил ею воспользоваться.

Подняв с травы почти пустой котелок, он поплелся к дому…

В сенях Мишку обступила разморенная жарой тишина. Даже мухи и те еле жужжали от лени. Мишке захотелось подольше постоять вот так, не прикасаясь к дверной ручке. На душе его было тоскливо и плохо.

– Кто там? – послышалось из хаты.

– Это я, баушк, – робко открывая дверь, отозвался Мишка.

– А кто, голубчик, тебя отпускал? – не отрывая глаз от кружева, спросила бабушка.

Над Мишкой явно сгущались тучи.

Но не успел он собраться с ответом, как в растворенное окно донесся густой, с неприятным завыванием гул самолета. Вслед за тем раздалась резкая очередь зенитного пулемета. Немец!

Бабушка с удивительной проворностью вскочила с табуретки, схватила Мишку за руку и бросилась во двор.

«В погреб», – мелькнуло в Мишкином сознании.

Под открытым небом пулеметные очереди были еще резче. Они стегали, раскалывали знойный полуденный воздух.

Ду-ду-ду-ду!..

Бабушка мигом распахнула дверь в погреб и увлекла за собой Мишку. Дверь захлопнулась, и темнота обступила со всех сторон, повязкой прилипла к глазам. Стало страшно.

Теперь зенитный пулемет неистовствовал где-то над самой головой.

Ду-ду-ду!

Бабах! – ухнуло где-то невдалеке. И еще раз:

Бабах!

Рвались сброшенные самолетом бомбы. Мишка уже слышал такие разрывы, когда бомбили станцию.

Жуткая темень. За шею холодными струйками течет песок. Он сыплется и в котелок с остатками супа. Мишке кажется, что еще немного и каменные своды обвалятся на них. От этой мысли на лбу выступила липкая испарина.

Успокаивала близость бабушки. По торопливому движению ее руки Мишка догадался – она молилась,

Глава вторая
ОТРЯД БЕЗ НАЗВАНИЯ

Фронт все ближе придвигался к селу. По утрам, когда люди в домах досматривали последние сны, из-за Хомутовского леса особенно отчетливо доносилась орудийная канонада. Она катилась волнами, то утихая, то вновь нарастая. Где-то под Орлом шли кровопролитные бои.

С приближением фронта над Казачьим чаще стали появляться чужие самолеты со зловещими крестами на крыльях. Одни летели дальше, на город, другие отваливали от черной стаи, круто разворачивались и пикировали на железнодорожную станцию. От них отделялись бомбы, а немного погодя в домах лопались стекла и мелко-мелко дребезжала посуда.

Село фашисты больше не бомбили. Танковый полк, прибывший после горячих боев на отдых, перебрался в лес. Но часть бойцов по-прежнему оставалась в селе. Начинкин также жил в Мишкином доме. Капонир – вырытое в овраге углубление для стоянки машин – был надежно укрыт ветлами.

В березовой роще было несколько пустых блиндажей. В одном из них собрались Петька и его друзья. У всех топырились карманы – но не от яблок и груш.

– Выкладывай, кто что принес! – скомандовал Петька и первым положил на дощатый топчан две немецкие ручные гранаты. При этом он с победным видом оглядел ребят, словно бы говоря: а ну, кто имеет что поважнее?! Гранаты он нашел в лесу. Месяц назад немцы сбросили туда парашютистов. Десант был обнаружен и после непродолжительной, но жестокой схватки уничтожен нашими бойцами. На месте боя Петька-то и подобрал гранаты.

Подошел Семка, высыпал из карманов десяток охотничьих патронов.

– А на что они нам без ружья? – заметил Петька.

– Если из них порох высыпать, может, на что пригодятся, – пояснил Семка и затараторил, обращаясь к Мишке: – Мишк, а помнишь, мы им чуть глаза себе не выжгли. К-а-ак фукнет! Ну, помнишь?

У Семки оживилось лицо, будто вспоминал он о чем-то очень приятном и неповторимом.

Ребята по очереди опоражнивали свои карманы, и на топчане рос ворох всевозможного вооружения. Тут были и ракеты с красными и зелеными ободками, и штык-трехгранник, и пустой патронташ, и даже чудом сохранившийся, потускневший, с обломанным концом буденовский клинок. Его принес Севка.

Вместе с клинком он отдал Петьке и обыкновенную рогатку, сделанную из противогазной маски. Подавал ее Севка с таким видом, словно это была не рогатка, а по меньшей мере пулемет «максим».

Петька еще раз окинул собранное богатство оценивающим взглядом и заключил:

– С таким оружием и одного немца не убьешь. Но отряд у нас будет. Как назовем его?

– Красные дьяволята, – предложил Семка.

– Это уже было!

Но лучше никто так и не придумал.

– Ладно! Будем пока без названия, – заключил Петька.

Бабку Коновалиху мальчишки недолюбливали, а Мишка особенно. Однажды ему была устроена дома порка за то, что он разбил окно в Коновалихином доме. Ненароком разбил – в лапту с Семкой играл на выгоне, и мячик угодил прямо в верхнее стекло горничного окошка. Вот крику-то было!

Коновалиха сначала погналась за лаптошниками, но где уж ей, толстой и неповоротливой, – те задали такого деру, что и собакам-то не угнаться!

Тогда Коновалиха направилась прямехонько к Машкиному дому. А вечером Мишку взгрели крапивой. Не столько больно, сколько обидно! Ну, ладно, Коновалиха, ладно!

И вот Мишка с Семкой лежат на меже Коновалихиного огорода и выжидают удобный момент. До подсолнухов– рукой подать, надо только картофельные грядки перескочить. Стоят они, низко склоненные под тяжестью желтых решет. Сейчас свернут по одному, по самому что ни на есть большому решету и пройдутся мимо Коновалихиных окон – пусть побесится.

…И вот ребята нарочито медленно идут по пустынному проулку, на ходу вышелушивают из ячеек и лузгают семечки. Подходя к Коновалихиной хате, замедляют шаги и смотрят на окна – знают, что Коновалиха, как всегда, сидит в эту пору перед раскрытым окном и пьет чай.

Окно и впрямь отворено. Но где же Коновалиха? И что это за плач слышится из окна? Мишка недоуменно взглянул на Семку, тот – на него, непонятно!

Забыв про подсолнечные решета и про месть, они остановились, прислушались. В хате Коновалихи было много женщин, они успокаивали причитающую в горьком плаче Коновалиху.

Вышла на порог соседка, утирая косынкой слезы.

– Тетя Поля, что это с ней? – спросил Мишка.

– Сына ее, Леньку, на фронте убили. Похоронка пришла.

…Что творилось в душе у ребят в ту минуту! Готовы были провалиться от стыда и зла на себя. У человека такое горе, а они!.. Каждый невольно представил себе безутешно плачущую старую женщину, потерявшую единственного сына. Шляпы подсолнухов полетели в придорожную крапиву, и ребята поспешили разойтись поодиночке, чтобы забиться куда-нибудь в густарь.

Мишка пришел к Гаточке, серебряным колокольцем журчавшей по чистым донным камешкам. Резвая и беспечальная, она успокоила, настроила на мечту. Если пойти за речкой, то она приведет к Ворголу, а там, коли следовать за ее струями, слившимися с многоводьем, непременно выйдешь к широкому, овеянному казачьей славой, Дону. А уж Дон выведет тебя к морю, где шторма качают большие корабли. Надо же, в том море есть и вода вот этой узенькой речушки! Такая кроха, а не теряется в огромном мире. Вот тебе и Гаточка!

Но, достигнув далекого моря, мечта мигом покинула Мишку – ее немилосердно вытеснило неумолимое чувство стыда за недавний поступок. И как они с Семкой теперь на люди покажутся, соседям, Коновалихе в глаза посмотрят. В мыслях невольно возник прошлогодний позорный случай, после которого он с Петькой не меньше, чем сейчас, казнился и мучился. А было так.

Ездил по Казачьему и по окрестным деревням Уварушка-гунник, старый человек, с прокуренными до желтизны усами. Прозвище он нажил себе потому, что гуни, старое тряпье, по дворам собирал. Едет вдоль по улице на скрипучей подводе, лошадку лениво понукает да поминутно хриплым голосом покрикивает:

– Тряпки, кости, старые калоши собираю!

И люди, все больше женщины, заслышав Уварушкин голос, тащат из ворот – кто корзину изношенного платья, кто связку истоптанной обуви.

Уварушка останавливает лошадь, берет у женщин и ребятишек рухлядь, прикидывает на вес руками и, небрежно кинув тряпье на телегу, открывает заветный сундучок, в передке телеги пристроенный. Сундучок, словно волшебный ларец, всегда недосягаемо завораживал ребятишек, они не отрываясь глядели внутрь на щедро рассыпанное богатство и замирали в ожидании: что на этот раз даст им Уварушка за собранное старье? Глиняные свистки, конфеты, разноцветные роговые гребешки, красочные книжки, переводные картинки. Чего только не было в чудесном Уварушкином сундучке!

И однажды шли Мишка с Петькой по пустому переулку. Была такая полдневная жара, что не только люди, а и куры, обычно купающиеся в пыли, попрятались в тень. Вдруг видят: стоит под придорожной черемухой привязанная к плетню лошадь, а в тенечке, под телегой, спит-посыпохивает Уварушка.

Не сговариваясь, ребята крадучись приблизились к телеге. Петька потянул за чепку сундука – не заперт! Переглянулись понимающе и ближе подступили к заветному сундучку. Вдвоем потянули дубовую крышку. И – вот они свистки да пряники! – бери сколько хочешь и безо всякого тряпья!

Оглядываясь на спящего Уварушку, ребятишки мигом набили карманы всякой всячиной, бросили еще по пригоршне конфет за пазуху и припустили по стожке к речке, забыв даже крышку сундучка захлопнуть.

У Гаточки на Петькином огороде, стояла дуплистая лозина. В дупло и спрятали ребята свои трофеи.

– Петь! Пойдем глянем – не проснулся ли Уварушка, – сказал Мишка. – А то ведь мы сундучок-то не закрыли.

– Ладно, пойдем, – нехотя согласился Петька, которого так и распирало нетерпение поскорей пожевать пряников и свистком натешиться.

Пригнувшись, подкрались к плетню, выглянули и обомлели. Уварушка сидел на телеге и тихо плакал, утирая грязной ладонью слезы. Словно ножом полоснула ребячьи сердца жалость. Стыд опалил щеки полыхнувшим жаром. С минуту ребята сидели на корточках, словно придавленные невидимой тяжестью. Потом бросились со всех ног к речке, к своему тайнику…

– Дядя Увар! Нате вот, мы взяли… из сундучка, – несмело подходя к подводе, через силу выдавил Петька.

Уварушка, к удивлению ребят, незлобиво взглянул на них, сполз с телеги и с какой-то непонятной им осторожностью и любовью, словно он обращался с живыми существами, молча стал складывать высыпанные ребятишками глиняные свистки и прочую всячину в сундучок. Правда, после этого случая Уварушка с месяц не показывался в Казачьем и в проулках долго не раздавалось его хрипловатого и такого жданного всеми зова: «Тряпки, кости, старые калоши собираю!..»

Посидев на берегу речки, перебрав в памяти недавние события – похищение подсолнухов, горький плач Коновалихи и слова соседки о том, что Леньку, сына ее, на войне убило, – Мишка поднялся с твердым намерением немедля искупить свою вину перед несчастной старушкой. Он пока еще не представлял себе ясно, что сделает, но что сделает ей добро, он знал точно.

Пока шел к дому – надумал: натрясу-ка я ей анисовки – у нее ведь сада своего нету, значит, нет и яблок. Лучше бы грушовки – она слаще, но грушовка уже сошла.

Залезть на яблоню и тряхнуть пару огрузлых веток – минутное дело. На траву посыпались с гулким стуком краснобокие плоды. Мишка снял рубаху и, связав рукава, стал подбирать в нее яблоки.

В хату Коновалихи он идти побоялся. Шагнув осторожно в сени, Мишка высыпал яблоки на земляной пол возле рундука и вышмыгнул обратно на улицу. На душе стало как-то свободнее и легче.

Ребята целыми днями пропадали в роще. Опоясанные разномастным оружием, они разыгрывали такие баталии, что за версту были слышны их воинственные крики.

Клинок Петька на правах командира взял себе. Севка от обиды захныкал было: ведь это он принес клинок, ему он и должен принадлежать. Но Петька, парадно держась за эфес, сказал:

– Где ты видал, чтобы командир был без сабли? Может быть, скажешь, Чапаев? Да у него, хочешь знать, их штук пять было. Пока он одною белякам головы срубал, ему на голыше другую точили. Понял?! Про это мне палатка рассказывал.

Последнее Петька просто-напросто выдумал. Но тому, что Чапаев имел пять сабель, сам он твердо верил и тем оправдывал в душе присвоение Севкиного клинка.

Чтобы в какой-то мере смягчить обиду друга, он расщедрился и вручил ему одну гранату. Настоящую, с запалом. Севка робко потрогал ее металлический кожух, таящий в себе сто смертей, и, боясь показаться друзьям трусом, небрежно заткнул гранату деревянной ручкой за пояс.

– Вот бы рвануть? – вслух помечтал кто-то.

– А что? – подхватил Петька. – Может, и правда бросим одну в Воргол? Для тренировки.

Петькина идея пришлась всем по душе.

…У излучины реки, где один берег был высокий, густо поросший лозняком, а другой – пологий, с песчаной отмелью, над водой вились зеленокрылые стрекозы. Где-то в пышных зарослях рощи заливалась иволга. Царила знойная тишина, какая бывает перед грозой. Воргол лениво катил к югу свои прохладные воды.

Сюда-то и пришли мальчишки. Они как-то сразу вдруг посерьезнели.

Петька обследовал местность, ища укрытие для товарищей.

– Всем сюда! – властно скомандовал он, указав на большую воронку от бомбы.

Ребята мигом исполнили его команду.

Петька достал из кармана гранату, зачем-то повертел ее в руках и оглядел реку. По-прежнему спокойно и деловито порхали над водой стрекозы, тишину дня нарушало лишь кваканье лягушек.

«Сейчас вы у меня, голубчики, понюхаете пороху, – подумал Петька. – А то сидите себе под корягами и не знаете, что на земле война».

Петька прижал большим пальцем правой руки предохранитель, а левой – раз! – с силой рванул чеку. Размахнувшись, он, насколько хватило сил, бросил гранату и ничком упал в траву.

Над водой ахнуло, и троекратно повторенное эхо покатилось вверх и вниз по течению. Осколки крупным горохом секанули по лозинкам. Видно, граната взорвалась, не долетев до воды.

Первым из воронки колобком выкатился Семка. В его глазах еще таился легкий испуг, но была в них и зависть к вожаку. Как это он ловко!

– Петька! Ну что, ничего? Не задело? Ух и долго ты возился! Мы уж решили, ты передумал. А потом слышим, как жжахнет, мы все аж зажмурились. Вот это здорово!

Петька вскочил с травы. Отряхивая штаны, с победной улыбкой слушал Семкины откровения, И не удержался, чтобы не похвастать:

– Да я их на своем веку перешвырял пропасть! Спорим, никто больше не бросит?

Это уже пахло неприкрытым бахвальством. Петькин вызов больно задел самые тонкие струны ребячьих сердец: выходит, один он и смельчак, а остальные трусы!

– На что будем спорить? – не утерпел Севка и решительно шагнул к Петьке.

– Давай на ножички, – отозвался тот. – Бросишь гранату – бери мой, сдрейфишь – свой выкладывай.

Все знали, что за ножичек был у Севки: с белой-пребелой костяной ручкой, с тремя лезвиями, разными шильцами и даже с крохотными ножничками. Загляденье! В общем, трофейный кож, солдатом подаренный. Неужто Севке не жалко будет отдавать его?

Севка молча, дрожащими руками вытащил из-за пояса гранату, отданную ему Петькой взамен буденовского клинка.

– Ну, я готов.

Ребята, словно по уговору, мигом скрылись в бомбовой воронке. Над ее краями торчала только вихрастая Петькина голова…

– Р-р-рах!

Над воронкой дробно раскололся воздух. На спины уткнувшихся в землю ребят градом сыпанули комья дернины…

И сразу жуткая тишина, словно ватой, заложила уши, затем зазвенела тоненько-тоненько, по-комариному: «З-зинь!»

Ребята все, как по команде, вскочили и глянули на то место, где только что стоял Севка. Он лежал неподвижно на опаленном взрывом берегу, уткнувшись лицом в подорожник.

Граната взорвалась у него в руках, зацепившись чекой за обтрепанные рукава отцовского пиджака. На измочаленном тряпье чернела кровь.

Рядом, вывалившись из кармана, белел трофейный ножичек с костяной ручкой.

Через день Севку похоронили. Петька и его друзья долго не расходились от свежего могильного холмика на погосте. Они стояли молча, как-то посуровев и словно бы сразу повзрослев: война впервые явственно дохнула в их лица смертельным холодом. Был погожий, ясный день, и ребятам казалось, что все это произошло не с их другом, и что не его, а кого-то другого только что зарыли в землю.

Глава третья
ХЛЕБ НАДО ЗАРАБОТАТЬ

Ночью Мишка болезненно стонал сквозь сон и бредил. Бабушка часто вставала с постели, тревожно крестясь, склонялась над спящим, поправляла подушку.

Начинкин слышал, глядя во тьму, как она то шепотом, то вполголоса приговаривала:

– Спи, спи, родимый! Господи! Ведь до чего непутевые додумались – гранатами пуляться! И когда ж это все угомонятся на белом свете?!

В полуоткрытое окошко с улицы влетали ночные звуки: сытое фырканье пасущегося где-то рядом коня, скрип коростеля. Временами ясно различалась орудийная канонада.

Начинкин за всю ночь не сомкнул глаз: одолевали невеселые мысли. Да, война не обходит и детей. Мало того, что сиротами остаются, сна еще и жестоко испытывает их огнем.

Начинкин невольно вспомнил свои детские годы, с ночными пожарами и выстрелами из кулацких обрезов.

Да было ли у какого поколения безмятежное, не опаленное огнем, детство?! Революция, бои с интервентами и белогвардейцами, а теперь вот эта война. Тяжелое испытание, не только для взрослых…

К утру у Начинкина созрел заманчивый план, и он решил, не откладывая, побывать у ребят.

…Когда Начинкин, пригнувшись у входа, ступил в землянку, то увидел любопытную картину. За дощатым столом сидел – ни дать ни взять командарм! – Петька, Перед ним лежал буденовский клинок и был расстелен лист картона, весь исчерченный карандашом. А вокруг сгрудились с серьезными лицами ребята.

Неожиданное появление Мишкиного постояльца смутило хозяев землянки.

– Здравствуйте, хлопчики! Штаб у вас тут, что ли?

– Штаб, – с достоинством и настороженностью отозвался Петька.

– Может, я в чем пригожусь?

– Не, мы сами! – снова отозвался Петька. – Мы лучше знаем местность.

– А зачем это вам?

– Немец скоро придет сюда, партизанить будем. Фронт, небось, сами слышали, приближается.

– Ну это вы задумали хорошее дело! А что если мы сюда немца не допустим?

Петька не нашел, что ответить, ребята же в разговор не встревали.

– Вот что, хлопчики! Если вы и впрямь хотите воевать с врагом, то у меня есть одно предложение. А точнее, задание. Сейчас живо по домам, берите у кого что есть – грабли и вилы, и собирайтесь к Мишиной хате. Со мной на машине поедете. Ваши отцы на фронте, а матери трудом помогают нам бить фашистов. Давайте-ка и мы пособим колхозу сено скопнить, очень оно нужно кавалерии, без него коням, что машинам без бензина.

– А что, мы всё можем! – не раздумывая, за всех сказал Петька, что означало полное согласие с предложением солдата.

Назад к карточке книги "Горюч-камень (Повесть и рассказы)"

itexts.net

Рассказ Камень

— Ах, ты драться?     Вовка нагнулся и набрал полную пригоршню мелких камешков. — Вот тебе! Вот тебе! — Сережку бьют! Спасай Сережку! — закричал Петя и бросил в Вовку старой рукавицей, подобранной около забора. Рукавица была мокрая и очень грязная.     Сережа захохотал, вскочил на мусорный ящик и показал Вовке язык: — Так тебе и надо, жирафа длинная!     «Жирафой» дразнили Вовку девчонки в школе. Но чтобы Сергей, его лучший друг… у Вовки потемнело в глазах.     Он поднял с земли камень, обломок кирпича, и изо всей силы бросил в кривляющегося на ящике Сережку. Тот ловко присел, камень просвистел над его головой и упал на соседнем дворе. За забором раздалось коротенькое «ай!», потом послышался детский плач и крик: «Мама!»     Сергей заглянул через забор и спрыгнул с ящика. — Голову девчонке прошиб. К матери побежала. Тикай, ребята!     Сергей и Петя убежали.     Первым движением Вовки было удирать. Он даже сделал несколько шагов к дому, но остановился.     «Прошиб голову девчонке…» Да, камень был тяжелый и острый.     Вовка прислушался. За забором стало очень тихо. Он влез на ящик и посмотрел на соседний двор.     Кучка желтого песка с натыканными в нее веточками, брошенный совок и ведерко… В стороне, на скамейке около двухэтажного дома, сидела маленькая девочка, обхватив руками голову.     На белой шапочке — большое темное пятно.     Одним прыжком Вовка перемахнул через забор. — А ну покажи, что у тебя с головой!     Она посмотрела на него снизу вверх заплаканными глазами, отняла руки от головы и испуганно всхлипнула, увидев кровь на своих ладонях.     Вовка осторожно приподнял шапку. На затылке была большая шишка, светлые волосенки слиплись от крови.     У Вовки задрожали руки. — Вот что, малыш, — начал он, стараясь овладеть собой, — как тебя зовут? — Наташа, — пропищала девочка. — Вот что, Наташа: я тебя к твоей маме отведу. Она тебе головку обмоет и завяжет. — Мама вернется только в пять часов, и папа тоже, — жалобно проговорила Наташа, — а бабушка ушла в магазин. Я побежала домой, а потом вспомнила, что у нас никого дома нету… и уже больше не побежала…     Вовка огляделся кругом. Во дворе никого не было видно. — Знаешь что? — сказал он. — Моей мамы тоже нет дома. Пойдем с тобой прямо в поликлинику. Это очень близко. Там тебе и промоют и завяжут… Платок у тебя есть?     Он вынул было свой, но сейчас же сунул его обратно.     Наташа протянула ему платок, чистенький, аккуратно сложенный. Вовка вытер ей лицо и руки. — Ну, пошли…     Наташа доверчиво вложила свою ручонку в его руку. — Может быть, тебе трудно идти? Понести тебя? Тебя не тошнит? Голова не кружится?     Вовка вспомнил, что так спрашивала мама, когда он упал с сарая и ушиб себе голову. — Не тошнит. Я пойду сама.     В поликлинике длинная очередь стояла перед окошком. Наташа оробела и сжала Вовкину руку. — Здесь записываются на прием к хирургу? — спросил Вовка. — Здесь. Стань, мальчик, в очередь. — Я попрошу записать ребенка вне очереди. Несчастный случай. У девочки пробита голова.     Стоявшие в очереди посмотрели на них, посторонились; сестра сунула Вовке талон.     Они прошли по белому коридору и остановились около хирургического кабинета. — Товарищи, эту девочку вне очереди на перевязку, — сказал Вовка сидевшим около двери. — Следующий! — сказала сестра.     Вовка подтолкнул Наташу, они вошли.     У раковины стояла высокая тетя в белом халате и мыла руки. — Что у тебя, мальчик? — спросила она. — Хирургический случай, — сказал Вовка. — Девочке камень попал в голову. Очень много крови. Дома у нее никого нет, я привел прямо к вам.     Сестра посадила Наташу на стул, ловко подстригла волосы.     Высокая тетя вытерла руки и стала трогать пальцами около ушибленного места: — Здесь больно? А здесь больно? А так?     Наташа молчала. — И здесь, девочка, не больно?     То же молчание. Вовка увидел, что углы губ у Наташи дрожат и опускаются все ниже и ниже. — Ей больно, — сказал он, — только она терпит. Ведь тебе больно, Наташа? — Оч-чень больно, — прошептала девочка сквозь стиснутые зубы. — Ах ты героиня какая! — улыбнулась докторша. — Ты говори, если больно, я же мучить тебя не хочу.     Сестра забинтовала легко и плотно, получилось, как белая шапочка или шлем. — Рвоты не было? Голова не кружилась? — спрашивала докторша. — Нет, — ответил Вовка солидно, — ее не тошнило, сотрясения мозга нет.     Докторша опять улыбнулась и стала что-то быстро писать у себя в большой разлинованной тетради. — Сестренка твоя? — спросила она. — Соседка. У нее дома никого не было, я и привел. — Мама придет в пять часов, — прошептала Наташа чуть слышно, — а бабушка ушла в магазин. — Так ты, соседушка, — сказала докторша, — отведи ее домой и скажи ее маме, чтобы дня два ее в кровати подержали. После выходного пусть приведут на перевязку. Если будет тошнота или голова сильно будет болеть, обязательно пусть покажут невропатологу. Да ты знаешь, кто такой невропатолог? — Конечно, знаю, — обиженно ответил Вовка. — Который нервы лечит. — Ну, прощайте, ребятки!.. Молодец, девочка! Герой! И сосед у тебя хороший.     Вовка опять взял Наташу за руку: — До свидания!     Они вышли.     Когда они подходили к воротам Наташиного дома, из калитки выбежала женщина с испуганным лицом. — Мама! — крикнула девочка, бросаясь к ней. — Что это у тебя? Что у тебя с головой? Где ты была? — В меня из-за забора камень попал, а этот мальчик водил меня к доктору.     Мама схватила Наташу на руки. Наташа уткнулась ей в плечо и расплакалась навзрыд, как будто никогда не была героем.     С другого конца двора к ним бежал Наташин папа, а из окна смотрела бабушка. — Нашлась! Нашлась! — Заходи, мальчик! Как тебя зовут? Спасибо тебе, голубчик!.. Заходи, расскажешь, что сказал доктор.     Наташу уложили на диван, Вовку усадили в кресло и расспрашивали наперебой. — После выходного прийти на перевязку. Если будет тошнить или голова очень болеть, показать невро… нер-во… нервопатологу. Но это так, на всякий случай. А в общем — неопасно. Шишка большая и ссадина.     Папа похлопал Вовку по плечу: — Спасибо, спасибо, товарищ Вова! — Но как же это вышло? — спросила бабушка. — У нас такой тихий двор, всегда спокойно ее оставляю. — Из-за забора бросили камень, а этот мальчик меня увидел. — Поблагодари мальчика, детка, — сказала мама. — Смотри, какой добрый мальчик! — Спасибо, Вова, — сказала Наташа.     У Вовки защекотало в носу. — Вот ты, мама, все время на ребят нападаешь, — повернулся к бабушке папа, — ты говоришь, что ребята растут грубыми, хулиганят, дерутся. Вот перед тобой мальчик, школьник, пионер, который недаром носит красный галстук. Увидел девочку в беде, догадался, что нужно сделать, помог ей.     Бабушка покачала головой. — Тот хулиган, который бросил в нее камень, тоже небось был с пионерским галстуком, — сказала она. — Удрал себе преспокойно и оставил бедную девочку всю в крови. — Да будет вам! — вступилась мама. — Вечно спорят.     Вовка поднялся с кресла и стал прощаться, ни на кого не глядя. Лицо его пылало. Его благодарили. Наташин папа приглашал его заходить, обещал показать интересные книжки.     Глаза девочки ласково блеснули из-под белых бинтов. — Приходи, Вова!     …Вовка вышел на улицу. Он шел медленно, засунув руки в карманы и опустив голову. Подойдя к своим воротам, остановился.     Нет, уйти так невозможно! Круто повернулся и снова зашагал к Наташиному дому. Целую минуту, а может и больше, простоял он около двери.     Наконец позвонил. Ему открыл папа. — Вова! Забыл что-нибудь?     Вовка вошел в переднюю.     В раскрытую дверь Наташиной комнаты он увидел, как бабушка поливает цветы у окна. Один горшочек взяла в руки и разглядывает, надев очки… Круглый зеленый кактус похож на маленького сердитого ежа.     Вовка откашлялся и заговорил не своим, каким-то тонким и хриплым голосом. — Скажите ей, — он показал в сторону окна, — скажите ей, что камень через забор бросил я… нечаянно попал в вашу Наташу, но не удрал никуда…     Голос его сорвался.     Вовка метнулся к двери, чувствуя, что слезы близко. Папа остановил его за плечи, повернул к себе лицом и крепко, по-мужски, сжал ему руку.     А бабушка улыбнулась своему кактусу, и даже из передней было видно, что лицо у нее стало совсем доброе.

poznayki.ru

Читать Горюч-камень (Повесть и рассказы) - Глазков Михаил Иванович - Страница 1

Михаил Глазков

ГОРЮЧ-КАМЕНЬ

Повесть и рассказы

Дочери Оксане —

с верой в чистое, мирное

небо над ее головой

Горюч-камень<br />(Повесть и рассказы) - i_001.jpgГорюч-камень<br />(Повесть и рассказы) - i_002.jpgГорюч-камень<br />(Повесть и рассказы) - i_003.jpg

ГОРЮЧ-КАМЕНЬ

Повесть

Часть первая

Горюч-камень<br />(Повесть и рассказы) - i_004.jpg

Глава первая

КТО БУДЕТ МЫТЬ ТАНК?

Утром по Афанасьевскому большаку въехали в село танки. Они шли на средних скоростях, снисходительно позволяя обгонять себя юрким мотоциклам. Башенные люки были открыты, и танкисты, высунувшись по пояс, ехали без шлемов, подставляя встречному ветру бронзовые от загара лица.

Вслед за танками, подпрыгивая на ухабах, двигались грузные «студебеккеры». Они везли за собой, будто игрушечные, кухни.

Село вобрало в себя весь этот лязгающий и громыхающий поток, наполнилось веселой разноголосицей и усталым рокотом заглушаемых моторов. На лугу повара разводили огонь в походных кухнях. Серые, пепельные хлопья, вылетая из труб, мягко оседали на зеленые лозинки. Вкусно запахло солдатским варевом.

Раньше всех обстановка стала ясна мальчишкам.

— Танки ночевать у нас будут! Эгей! Эгей! — кричали они, пробегая по улице.

А если попадался навстречу офицер, то, как вкопанные, останавливались и умолкали. Раскрыв рты, во все глаза благоговейно глядели на скрипучие ремни, на прилепившуюся к боку пистолетную кобуру — предмет их сокровенных мечтаний. Какими жалкими стали в тот миг на ребячьих плечиках лыковые «портупеи» и деревянные сабли! Кое-кто даже забросил свое снаряжение в речку. Такие самоделки носить-то стыдно!

Но не было среди мальчишек Мишки Богданова. Только его в этот день томила скука — отбывал домашний арест. За что? Бабушка говорит, за дело, а если толком разобраться, так зазря. Захотелось луку, а своего нет, вот и надергал немного в соседкином огороде. Подумаешь, беда какая!

Мишкина хата притулилась на самом краю высокого обрыва, смотря на солнце широкими окнами. Наличники украшены тонкой резьбой, похожи на кокошники.

Мишке прискучило глядеть на мир, открывавшийся ему из окошка в виде рыжих, как у собаки, глинистых боков оврага да узенькой ленты речки Гаточки.

«Эх, махнуть бы сейчас в лес!» — думает он.

В душе у Мишки вскипает новая волна обиды, и он с досадой плюет на головастого кота, развалившегося на солнечном полу.

Но вдруг до слуха донесся необычный гул. Он все нарастал, нарастал. За ним уже не стало слышно говора бабушкиных коклюшек.

Что бы это значило?

Гул доносился со стороны большака, а он-то, как назло, не был виден из окна. Несколько минут оставался Мишка в неведеньи. Но вот за Гаточкой появилась серая громадина. Танк! И направляется к Мишкиному дому. Ура!

Перебираясь через речку, танк едва замочил свои железные башмаки. Перед подъемом он громко взревел и, яростно отстреливаясь синими дымками, устремился а гору. Вот до него уже рукой подать. Мишка сразу смекнул, куда он идет, — за их домом стояла березовая роща, хорошее место для укрытия от немецких самолетов.

— Баушк! Я больше не буду, — начал издалека Мишка.

Бабушка даже головы от кружева не подняла.

Мишка повторил свое «не буду», прибавив жалости в голосе.

Бабушка сверкнула очками и снова уткнулась глазами в кружево.

Тогда Мишка перешел от слов к делу. Для начала он свесил босые ноги по ту сторону окна. Потом бесшумно подтянул на руках тело ближе к краю и уже хотел шмыгнуть в палисадник. Но бабушка была начеку. В один момент подол Мишкиной рубахи очутился в ее не по-старчески крепкой руке.

— Иди-ка, милок, в сенцах курей покорми! — сказала бабушка.

Мишкины глаза — не на мокром месте, но в ту минуту из них горячо брызнули слезы.

Кур кормить он, конечно, не пошел. За него отправилась это делать бабушка. Ну и правильно! Он вообще ей теперь помогать не будет. Пусть себе стареет. Мучить его, так это она умеет, а пожалеть и некому. Вот если бы не был отец на фронте, а мама — не на окопах…

Душевные терзания так растравили Мишку, что он позабыл и про танк, и про счастливых друзей. Он плакал. Плакал с какой-то сладостью, не вытирая слез и не отворачиваясь.

В уличную дверь вдруг постучали. В сенях прошлепали бабушкины чунки, звякнул засов, и в избу шагнул солдат. Большой и приятно пахнущий бензином.

Мишка мазнул кулаком по мокрым глазам и отвернулся к стене.

— Ну, как дела, герой? — пробасил гость. Потом повернул Мишкину голову и бесцеремонно нажал ему большим пальцем нос.

— А вот плакать-то, мы, кажется, не договаривались. Схлопочи-ка лучше холодненькой водички. Жара!

Сняв пилотку, он кинул ее на табуретку.

Мишка зачерпнул из кадки кружку ключевой воды и подал солдату. Тот мигом опорожнил ее и попросил еще. Мишке аж самому захотелось напиться.

А потом состоялось знакомство. Сев рядом, гость дружелюбно похлопал Мишку по плечу и пророкотал:

— Двадцать пять лет звали меня Леонидом. Зови и ты, коли хошь, так. А фамилия моя Начинкин. Если обожаешь на машине кататься — держи со мной дружбу. Договорились?

— Ага! — возликовал Мишка.

Вскоре вернулась бабушка с махоткой в руках.

— Попей, служивый, молочка! — сказала.

— А меня уж Миша водичкой напоил.

— С воды, милок, сыт не будешь.

Вторичного приглашения гостю не потребовалось. Напившись молока, он надел пилотку.

— Так я, бабушка, приду на ночевку-то?!

— Не на улице, чай, ночевать.

У двери солдат обернулся:

— Ну, что, Миша, может, со мной? Я сейчас за продуктами еду.

И не успела бабушка рта раскрыть, как Мишка пулей впереди солдата вылетел в дверь. Домашнему аресту был положен конец…

Село Казачье надвое переделено рекой Воргол, быстрой на перекатах, со множеством глухих соминых омутов. Левобережье зовется Горневкой, правобережье — Чубарями.

Пять веков назад по указу царя на пологом лесном берегу поселилась сотня чубатых запорожцев-сечевиков, образовав сторожевой кордон, для отражения татарских набегов.

С той поры и стало зваться то поселение Казачьим.

Со временем сюда начал стекаться беглый крестьянский люд. Казаки, разбогатевшие на привольной царевой службе, пренебрегли таким соседством и дозволили ему селиться на противоположном каменистом берегу реки. Так появилась Горневка. А казачью сторону мужики прозвали Чубарями.

Испокон веку казаки с превосходством смотрели на бедных заречных соседей. До самой коллективизации в селе бытовали кулачные бои. Дрались стенка на стенку по церковным праздникам и просто так, при случае.

Потом Казачье получило еще одно имя — колхоз «Искра». Люди начали работать сообща и драться стало как-то неудобно.

Уходили из жизни люди, уносили с собой последний дух вражды. И теперь, если и вспыхнет когда на Миро-новом мосту потасовка между мальчишками Горневки и Чубарей, то причина тут, конечно, не передел земли, а врожденная потребность померяться силами, показать свою удаль.

Петька Рябцев считался признанным кулачником. Это и определило его место среди сверстников. По негласному уговору чубарские мальчишки избрали его своим атаманом.

Тот чувствовал силу, но носа не задирал, не задавался. Правда, независим он был только на улице, а дома попадал под власть отца, человека спокойного и доброго в трезвом виде и жестокого — в подпитии. Если Петька подвертывался под горячую руку Захара, то редко бывал за малую провинность небитым. Скользя по полу деревяшкой — ногу потерял на гражданской войне — Захар ловил мальца за ворот рубахи и давал ему затрещину. Заступиться за Петьку было некому — мать умерла, а старшие братья воевали.

online-knigi.com

Рассказ Гайдара Горячий камень

Рассказ Горячий камень краткое содержание

Этот рассказ Аркадий Гайдар написал еще до начала войны в 1941 году. Автор рассказывает о том, что нам суждено прожить только одну жизнь и сделать это нужно достойно. В рассказе подымаются важные, жизненные темы, читать о которых будет интересно детям среднего и старшего школьного возраста.

Рассказ Горячий камень скачать:  Аудиокнига Горячий камень

Рассказ Горячий камень читать

I

Жил на селе одинокий старик. Был он слаб, плел корзины, подшивал валенки, сторожил от мальчишек колхозный сад и тем зарабатывал свой хлеб.

Он пришел на село давно, издалека, но люди сразу поняли, что этот человек немало хватил горя. Был он хром, не по годам сед. От щеки его через губы пролег кривой рваный шрам. И поэтому, даже когда он улыбался, лицо его казалось печальным и суровым.

II

Однажды мальчик Ивашка Кудряшкин полез в колхозный сад, чтобы набрать там яблок и тайно насытиться ими до отвала. Но, зацепив штаниной за гвоздь ограды, он свалился в колючий крыжовник, оцарапался, взвыл и тут же был сторожем схвачен.

Конечно, старик мог бы стегануть Ивашку крапивой или, что еще хуже, отвести его в школу и рассказать там, как было дело.

Но старик сжалился над Ивашкой. Руки у Ивашки были в ссадинах, позади, как овечий хвост, висел клок от штанины, а по красным щекам текли слезы.

Молча вывел старик через калитку и отпустил перепуганного Ивашку восвояси, так и не дав ему ни одного тычка и даже не сказав вдогонку ни одного слова.

III

От стыда и горя Ивашка забрел в лес, заблудился и попал на болото. Наконец он устал. Опустился на торчавший из мха голубой камень, но тотчас же с воплем подскочил, так как ему показалось, что он сел на лесную пчелу и она его через дыру штанов больно ужалила.

Однако никакой пчелы на камне не было. Этот камень был, как уголь, горячий, и на плоской поверхности его проступали закрытые глиной буквы.

Ясно, что камень был волшебный! - это Ивашка смекнул сразу. Он сбросил башмак и торопливо начал оббивать каблуком с надписей глину, чтобы поскорее узнать: что с этого камня может он взять для себя пользы и толку.

И вот он прочел такую надпись:

КТО СНЕСЕТ ЭТОТ КАМЕНЬ НА ГОРУ

И ТАМ РАЗОБЬЕТ ЕГО НА ЧАСТИ,

ТОТ ВЕРНЕТ СВОЮ МОЛОДОСТЬ

И НАЧНЕТ ЖИТЬ СНАЧАЛА

Ниже стояла печать, но не простая, круглая, как в сельсовете, и не такая, треугольником, как на талонах в кооперативе, а похитрее: два креста, три хвоста, дырка с палочкой и четыре запятые.

Тут Ивашка Кудряшкин огорчился. Ему было всего восемь лет - девятый. И жить начинать сначала, то есть опять на второй год оставаться в первом классе, ему не хотелось вовсе.

Вот если бы через этот камень, не уча заданных в школе уроков, можно было из первого класса перескакивать сразу в третий - это другое дело!

Но всем и давно уже известно, что такого могущества даже у самых волшебных камней никогда не бывает.

IV

Проходя мимо сада, опечаленный Ивашка опять увидел старика, который, кашляя, часто останавливаясь и передыхая, нес ведро известки, а на плече держал палку с мочальной кистью.

Тогда Ивашка, который был по натуре мальчиком добрым, подумал: "Вот идет человек, который очень свободно мог хлестнуть меня крапивой. Но он пожалел меня. Дай-ка теперь я его пожалею и верну ему молодость, чтобы он не кашлял, не хромал и не дышал так тяжко".

Вот с какими хорошими мыслями подошел к старику благородный Ивашка и прямо объяснил ему, в чем дело. Старик сурово поблагодарил Ивашку, но уйти с караула на болото отказался, потому что были еще на свете такие люди, которые, очень просто, могли бы за это время колхозный сад от фруктов очистить.

И старик приказал Ивашке, чтобы тот сам выволок камень из болота в гору. А он потом придет туда ненадолго и чем-нибудь скоренько по камню стукнет.

Очень огорчил Ивашку такой поворот дела.

Но рассердить старика отказом он не решился. На следующее утро, захватив крепкий мешок и холщовые рукавицы, чтобы не обжечь о камень руки, отправился Ивашка на болото.

V

Измазавшись грязью и глиной, с трудом вытянул Ивашка камень из болота и, высунув язык, лег у подножия горы на сухую траву.

"Вот! - думал он. - Теперь вкачу я камень на гору, придет хромой старик, разобьет камень, помолодеет и начнет жить сначала. Люди говорят, что хватил он немало горя. Он стар, одинок, избит, изранен и счастливой жизни, конечно, никогда не видел. А другие люди ее видели". На что он, Ивашка, молод, а и то уже три раза он такую жизнь видел. Это - когда он опаздывал на урок и совсем незнакомый шофер подвез его на блестящей легковой машине от конюшни колхозной до самой школы. Это - когда весной голыми руками он поймал в канаве большую щуку. И, наконец, когда дядя Митрофан взял его с собой в город на веселый праздник Первое мая.

"Так пусть же и несчастный старик хорошую жизнь увидит", - великодушно решил Ивашка.

Он встал и терпеливо потянул камень в гору.

VI

И вот перед закатом к измученному и продрогшему Ивашке, который, съежившись, сушил грязную, промокшую одежду возле горячего камня, пришел на гору старик.

- Что же ты, дедушка, не принес ни молотка, ни топора, ни лома? вскричал удивленный Ивашка. - Или ты надеешься разбить камень рукою?

- Нет, Ивашка, - отвечал старик, - я не надеюсь разбить его рукой. Я совсем не буду разбивать камень, потому что я не хочу начинать жить сначала.

Тут старик подошел к изумленному Ивашке, погладил его по голове. Ивашка почувствовал, что тяжелая ладонь старика вздрагивает.

- Ты, конечно, думал, что я стар, хром, уродлив и несчастен, - говорил старик Ивашке - А на самом деле я самый счастливый человек на свете.

Ударом бревна мне переломило ногу, - но это тогда, когда мы - еще неумело - валили заборы и строили баррикады, поднимали восстание против царя, которого ты видел только на картинке.

Мне вышибли зубы, - но это тогда, когда, брошенные в тюрьмы, мы дружно пели революционные песни. Шашкой в бою мне рассекли лицо, - но это тогда, когда первые народные полки уже били и громили белую вражескую армию.

На соломе, в низком холодном бараке метался я в бреду, больной тифом. И грозней смерти звучали надо мной слова о том, что наша страна в кольце и вражья сила нас одолевает. Но, очнувшись вместе с первым лучом вновь сверкнувшего солнца, узнавал я, что враг опять разбит и что мы опять наступаем.

И, счастливые, с койки на койку протягивали мы друг другу костлявые руки и робко мечтали тогда о том, что пусть хоть не при нас, а после нас наша страна будет такой вот, как она сейчас, - могучей и великой. Это ли еще, глупый Ивашка, не счастье?! И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!

Тут старик замолчал, достал трубку и закурил.

- Да, дедушка! - тихо сказал тогда Ивашка. - Но раз так, - то зачем же я старался и тащил этот камень в гору, когда он очень спокойно мог бы лежать на своем болоте?

- Пусть лежит на виду, - сказал старик, - и ты посмотришь, Ивашка, что из этого будет.

VII

С тех пор прошло много лет, но камень тот так и лежит на той горе неразбитым.

И много около него народу побывало. Подойдут, посмотрят, подумают, качнут головой и идут восвояси.

Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойна совесть, плохое настроение. "А что, - думаю, - дай-ка я по камню стукну и начну жить сначала!"

Однако постоял-постоял и вовремя одумался.

"Э-э! - думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи. - Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать сначала".

Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня и пошел прочь - своей дорогой.

aababy.ru

Тальков - камень ~ Проза (Повесть)

Выставляю повторно эту повесть в авторской редакции ( без купюр). Вторая часть «чудесным образом» удалилась с сайта. А связь, пусть и неявная присутствует от первого слова до последнего. Понимаю, что такое длинное повествование тяжело будет считывать с монитора… Но для очистки совести рискнул выставить полностью. Повесть публиковалась в книге "Моя Земля", издательство Altaspera (Канада)  и в книге Тальков-камень, Издательские решения по лицензии Ridero (Россия) в 2015 году.

Повесть ТАЛЬКОВ-КАМЕНЬ

Часть первая. Кимовск - моя земля Дорогой мой читатель! Заранее прошу прощения, что по ходу повествования я буду перемещаться вместе с тобой и в пространстве, и во времени. Нарушая хронологию, будем ломать линию сюжета, возвращаясь в прошлое или устремляясь в будущее к новым или оставленным на время героям, реальным или вымышленным. А ещё я, возможно, буду лезть поперёк сюжета со своими ворчливыми комментариями догадками и выводами. Ты уж прости меня за это. Видно с возрастом, потребность иногда поёрничать или пофилософствовать, слегка гипертрофируется... Но обещаю тебе, мой друг, максимально приблизить повествование к истинной географии озвученных мест и придерживаться достоверности, возникающих сюжетных линий. Поскольку, на мой взгляд, это художественное изделие ручной работы - оставляю за собой авторское право иногда слегка «образно повымыслить». При этом постараюсь передать реальную палитру чувств, мыслей, времён и событий. I. Хотите со мной на чудесную речку Проня? Тогда полетели! Закройте глаза… Ещё чуть-чуть…Открывайте… Мы пронзили и время, и пространство… 1922 год… Видите, прозрачную ниточку, вытекающую из болот у деревни Лужки? Как она, разрезая мощные чернозёмы Тульской и Рязанской губерний, принимает в свои светлые воды выдохи ручейков и речушек? Слышите? – Это поёт на перекатах светлоокая красавица Проня. Лаская берега плодородной землицы, Пронюшка, пробежав, без малого, четыреста вёрст - впадёт в трудягу Оку, которая, в свою очередь, в Нижнем Новгороде сольётся с сударыней Волгой. Отвлеклись! В Гремячево, на Проню! Там, на Рязанском берегу, ордынцы разбивали шатры, чтобы приготовиться к решительному броску на Москву. Многие из близлежащих поселений были основаны опальными стрельцами. Пётр Алексеевич, переломив сестрицу Софью через колено, выслал сюда, оставшихся в живых её верных воинов, с семьями. А потому и Стрелецкие Выселки и Стрелецкая слобода, и Стрелковка… Недалеко от Ржевки, в Проню впадает Араповка. Сейчас её именуют Тетяковкой, по названию деревни, на её крутом берегу. Таинственное и намоленное место. Под обрывом два, приваленных лаза. Это вход в Гремячевские пещеры. Говорят, что в этих катакомбах находили себе приют и защиту от диких зверей ещё наши прапращуры. В обозримом прошлом – пещеры использовали на Гремячевском рубеже, для тайных перемещений воинов Московского княжества в битвах с Рязанскими братьями и с ордынцами. Чуть позже здесь заложили крепость, от которой в наши дни ничего не осталось. В середине девятнадцатого века Гремячевский крестьянин, Яшка Павлов, сотоварищи, расширили ходы, выдолбили в тоннелях лавочки. Устроили кельи для уединённого моления – всё как в Киево-Печерской лавре. Народ потянулся на моление к святым пещерам. Вскоре близлежащие храмы практически опустели – верующие предпочитали общаться с Господом в пещерах или возле оных. Духовенство стало терять и паству и доходы. Приказом Тульского генерал-губернатора, входы в пещеры были подвалены в 1856 году. Народ вернулся в храмы. И только самые фанатичные, устроив скрытые лазы, продолжали тайное моление в подземных кельях. Пещеры привлекали своей загадочной историей, уходящей к истокам цивилизации, энтузиастов со всего Союза. Случалось, что люди пропадали, заплутав в подземном лабиринте. К семидесятым годам двадцатого столетия плотина на Прони встанет тромбом, перекрыв её естественное течение. Вода поднимется, и водохранилище проглотит большую часть загадочных пещер. Говорят, что сейчас отрыты новые ходы, через которые можно попасть в верхние отдушины катакомб.

Не устали парить? – Тогда плавненько повернёмся спиной к солнышку… Видите городок близ былинного Иван-озера, ставшего Шатским водохранилищем? Это Бобрики, которые вскоре станут Сталиногорском, переименованным позже Никитой в Новомосковск. Смотрите, в Детском парке, из родничка, подпитываемого Иван-озером, вытекает ручеёк. Это начало Великой Русской реки Дон. Через Иван-озеро должен был проходить судоходный канал, соединяющий истоки Дона с Волгой. Пётр I, согнав крестьян, приступил к реализации грандиозного проекта. Были произведены большие земляные работы. Канал, кроме всего прочего, должен был связать и реку Шат, вытекающую из озера, с рекой Упой, под Тулой. Уже оформились 33 шлюза... И тут - победно завершилась Северная война, открывшая выход Российской империи к морю. Герр Питер сразу же охладел к проекту – мыслями он уже командовал флотом Его Императорского Величества на Балтике. Крестьян распустили по домам. Фантастическое инженерное решение, подкреплённое авантюризмом и железной волей Петра! Водная артерия, длиной около 300 километров, до сих пор собирает в себя родниковые воды, атмосферные осадки и прочие талые воды и служит нам, по мере сил. А Дон, быстро набирая силу, уже журчит по руслу, устроенному государем в предместьях Бобрик-Горы. Это бывшие земли князей Милославских, перешедшие к графьям Ладыженским, в период правление Петра Алексеевича. В конце 60-х годов восемнадцатого века Екатерина Алексеевна выкупила земельку у Ладыженских. Чуть позже, передала её с деревеньками и людишками, в наследственное пользование Алёшеньке Бобринскому, своему любимому сыночку, появившемуся на свет в результате грешной любви к Грише Орлову. Вот по поводу грешной любви можно поспорить, конечно. Любовь и связь, и дитя – это факт неоспоримый. Но вот может ли Любовь быть грешной?..

Заглянем на минутку в небольшой городок, на возвышенности, к Юго-востоку от Бобрик-Горы. Не могу пролететь мимо своей малой Родины. Кимовск, районный город на стыке трёх областей, появился на свет, благодаря матушке природе, наделивший недра в истоках Дона бурым угольком.

Шла война и Бобриковский горизонт, насыщенный пластами и линзами этого угля должен был внести свой вклад в желанную победу. Первые шахтёры жили в землянках. На многих работах были заняты женщины. Молодые, отчаянные, свято верящие в нашу победу. Они стали «рубать уголёк» и в промышленных масштабах выдавать его на-гора, уже в сорок третьем. Гранковское месторождение вносило свой посильный вклад в дело Великой Победы! Город появился не в чистом поле – село Михайловка, разрастаясь, к сорок восьмому получило статус рабочего посёлка. Коммунистический интернационал молодёжи дал название новому поселению горняков. Комсомольцы – энтузиасты были в первых рядах строителей светлого будущего. Депортированные вождём Кавказские и Поволжские немцы, получили возможность из Казахстана и Сибири подняться в Московское подбрюшье, спустившись в угольные шахты. Позже, и часть военнопленных, создав семьи, осела здесь, на русской землице. Приехали специалисты из Донбасса. В пятидесятых стали подтягиваться бывшие «враги народа». Так же власти подкинули за сто первый километр от столицы и антисоциальный элемент. Одним словом - собравшись воедино, множилось дружное межнациональное, мультисоциальное горняцкое братство. Постепенно мужики подмяли под себя все подземные работы, и разумеется - инженерные должности. И только в «маркшейдерской кухне», с правом на подземный стаж, кое-где остались женщины.II. Игорь появился на свет в интернациональной семье. Отец - из бывших военнопленных немцев, а матушка из местных, деревенских. Выходцы из Ирландии, Герлейны, выбрали для поселения Крёфельд, благодаря католическому костёлу, построенному здесь по распоряжению короля Пруссии, Фридриха Великого. Род матерел, крепчал и множился, пустив ветви по всей Германии. Один из предков матушки, казак с Хопра Акинфий Полбицин, был участником подавления восстания Болотникова. За верность и отвагу получил от Василия Шуйского хуторок близ крепости Епифань, недалеко от теперешнего Кимовска. Нет уже и в помине того хуторка – но с него выросла и распушилась мощная ветвь генеалогического древа Полбициных. По обоюдному согласию супругов, Рейнгольд Герлейн, со временем, окончательно стал Романом. Поэтому, родившегося Игоря, записав на свою фамилию, наградил вполне славянским отчеством. Обозначили сына русским, по матушке. Старшая сестра Игоря, Марта, при всём при этом – до шестнадцати лет, была немкой и Рейнгольдовной. Роман вполне сносно говорил по-русски и только в общении с земляками переходил на немецкий. Как – то само собой вышло так, что Игорь стал двуязычным. Ему нравилось, забравшись на колени к отцу, впитывать в себя звуки речи его соплеменников. Образовалась забавная ситуация в их семействе. Марта, немка – языка Гётте не знала, за исключением простейших выражений. Игорь, русский – знал немецкий в совершенстве… В общем, случались здесь и такие межэтнические коллизии. Военнопленные, бок о бок с нашими, строили бараки, двухэтажные домишки, куда из землянок переселялись шахтёры. В пятьдесят седьмом был отстроен стадион, с прилегающей к нему зоной активного отдыха. В городе появилось несколько фонтанов, в которых в жаркие дни плескалась детвора. В ближайшем пригороде, поставив бетонную плотину на ручье, оборудовали большую водную станцию, с мостками, лодками и летними кафе. В ту пору, Кимовск был неотъемлемой частью Московской области – с солидным финансированием и соответствующим продовольственным снабжением. Колбасные электрички семидесятых ни кому не могли присниться и в кошмарном сне.

Зимой пятьдесят пятого, Мосшахтострой пополнился дембелями стройбатовцами, в рядах которых были и бывшие Бериевские «гвардейцы». В Кимовск, на Бобринские стройки, слетелись за длинным рублём, около 400 специалистов. Расселили дембелей в нескольких общежитиях. Всё чаще и чаще стали возникать конфликтные ситуации. Пришлые избивали и грабили местных. Врывались в женские общежития, где буйствовали и насиловали девчат. Большинство дел заминалось и спускалось на тормозах. Народ терпел – но копил возмущение до поры. Рано или поздно этот гнойник должен был вскрыться…

Трагедия разразилась второго мая одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Зоны отдыха, окружающей стадион имени В.И Ленина, ещё не было, как впрочем, и самого стадиона. Футбольные матчи, и массовые гуляния проходили в живописном месте у берёзовой рощи Карачевского леса. Народ гулял. На поле выбежали два морячка. Кителя порваны, тельняшки в крови… - Братцы! Чучмеки озверели совсем! На Октябрьской убили женщину с ребёнком! Двух девчонок изнасиловали и тоже убили. Мусора разбежались! Сколько можно терпеть! Убить гадов! Аааа! За Родину! За Сталина!!! Если бы здесь и сейчас взорвалась бомба – большего эффекта вряд ли удалось бы достичь. Народ с криками ринулся к общежитию строителей. Люди выскакивали из домов и присоединялись к бунтующим. В это же время, с центральной площади, от Дома Культуры, возбуждённая толпа ринулась на Октябрьскую, к месту проживания кавказцев. По законам жанра, многотысячная толпа вскоре приступила к погромам. Отдельная высокоорганизованная группа, ворвавшись в здание милиции, попыталась разоружить дежурных и вскрыть оружейку. Удалось ли это или нет сейчас можно узнать только из документов, которые, к сожалению, до сих пор находятся под грифом секретности. Многие из стражей порядка в душе были на стороне бунтующего народа. Позже, парторг шахты, который жил по соседству с Герлейнами, говорил, что призывы к расправе прозвучали одновременно в нескольких местах массового скопления людей. А через несколько минут, после начала бунта, вражьи голоса передавали экстренные новости о межнациональном вооружённом конфликте на юге Московской области.

За некоторыми из погибших приехали родственники. Остальных похоронили на местном кладбище. Но жизнь продолжалась, оглянуться назад, просто не было времени. Страна требовала угля. Выходных на шахтах не бывает – трёхсменный непрерывный цикл. «Дадим стране угля!.. Хоть мелкого, но много!»

Следствие прошло быстро, словно по заготовленному сценарию. Многие факты игнорировались. В районной газетёнке тиснули статейку о пьяном дебоше местной шпаны, переросшем в поножовщину. Нескольких шахтёров быстренько осудили на срок от пяти до двадцати пяти... Смены руководства отделения милиции не произошло, хотя втайне многие уповали на это. Из стройбатовцев на скамью подсудимых сели только двое… За мелкое хулиганство… Закрытые суды проходили в Москве, лишая кимовчан и участия, и самой возможности присутствия. Никакой национальной вражды! Распущенность и пьянство, с которым надо бороться на всех уровнях! Народ смолчал… Такое время было – страх жил в тесном соседстве с энтузиазмом. Это событие было строжайше табуировано к публичному поминанию, даже всуе. Менялись правители, времена и нравы – но запрета никто не снимал. Слишком щекотливы темы межнациональных противоречий в нашей многоконфессиональной стране. Но людская память запретов не приемлет. Она сама всё перемалывает, отсевает, ревизуют и отправляет на удалённый сервер то, что посчитает нужным. Странная штука она, эта память. Очень избирательна и крайне осторожна порой. Прямого или затаённого зла, замешенного на национализме, не оставили в своей душе кимовчане. Если и вспоминают эти чёрные дни – то только как страшный сон, давно минувших дней. Эх, эта загадочная русская душа...

Из доклада генпрокурора СССР Романа Руденко: «Секретно. В ЦК КПСС

Докладываю, что Прокуратурой СССР закончено следствие по делу о массовых беспорядках, имевших место 2 мая с.г. в г. Кимовске, Московской области. Расследованием установлено, что 2 мая 1955 года в 14 часов на центральной площади в г. Кимовске, около автобусной остановки рабочий шахты Калинин, 1931 года рождения, в прошлом трижды судимый за хулиганство и кражу, будучи в нетрезвом состоянии, затеял драку, во время которой, при поддержке других хулиганов, были избиты рабочие-азербайджанцы (бывшие солдаты строительного батальона) Исмаилов, Сеидов и Мамедов. Преследуемые хулиганами, Исмаилов и Сеидов прибежали в свое общежитие, подговорили товарищей азербайджанцев и других строительных рабочих отбить нападение хулиганов и с палками и ремнями направились к центральной площади. Не обнаружив там зачинщика драки Калинина, они избили его товарища Муратова. Это послужило поводом к усилению драки, во время которой появившийся вновь Калинин и другие хулиганы из местного населения набросились на строительных рабочих и обратили их в бегство. Хулиганы избили нескольких человек, причём Кюндулову нанесли камнем тяжелое ранение в область головы и он с большим трудом добрался до своего общежития, а Мехтиеву, сильно избитому в драке, Калинин нанес ножевое ранение. Мехтиев в тяжелом состоянии был доставлен в местную больницу. Остальные строительные рабочие, опасаясь избиения, укрылись в общежитии. Прибывшие на место для водворения порядка работники милиции, закрыли вход в помещение общежития и оттеснили собирающуюся толпу. Когда в 16 часов к общежитию подъехала автомашина «Скорой помощи», за тяжело раненым Кюндуловым, хулиганы окружили её и восприпятствовали отправке раненого в больницу. Тогда группа строительных рабочих, выбежав из общежития, с палками и ремнями попыталась разогнать собравшихся. Однако хулиганы с криками «бей чучмеков» стали бросать камни в рабочих и те вынуждены были скрыться. К этому времени в связи с распространившимися провокационными слухами о якобы совершенных строительными рабочими убийствами женщины и ребёнка, а так же об имевших место с их стороны выкриках антисоветского характера к общежитию стало стекаться большое количество местных жителей. По показанию очевидцев собралось несколько тысяч человек, среди которых было много пьяных. Подогреваемые провокационными слухами и выкриками: «бей чучмеков, они за Берия», хулиганы, оказывая неповиновение работникам милиции, охранявшим вход в общежитие, побили все стекла в окнах, ворвались в помещение общежития и учинили расправу над проживающими в нем рабочими, среди которых несколько человек были больными и лежали на койках. Спасаясь от хулиганов, рабочие, не оказывая никакого сопротивления, поднялись на чердак, где укрылись и забаррикадировались. В течении нескольких часов хулиганы неоднократно врывались в общежитие, разыскивая там не успевших укрыться на чердаке строительных рабочих и подвергали их избиению лопатами, молотками, табуретками и камнями, проявляя при этом исключительную жестокость. 6 рабочих бывших солдат, после избиения были выброшены на улицу со 2-го этажа и там добиты до смерти. Около 20-30 строительных рабочих из бывших солдат, проживавших в другом общежитии, узнали о происшедшем и с целью оказания помощи своим товарищам с палками и ремнями направились к месту происшествия. Заметив их приближение, группа лиц из толпы с криками «бей их» напала на них. Строительные рабочие бросились бежать, но трое из них были настигнуты и убиты. Вызванное около 19 часов на место происшествия для водворения порядка из ближайшего гарнизона воинское подразделение не смогло справиться с поставленной задачей и лишь после прибытия дополнительных воинских нарядов общей численностью до 450 человек удалось лишь к 22 часам полностью очистить помещение общежития и оттеснить толпу. В результате учинённого хулиганами побоища убито 11 строительных рабочих: Гребенюк С.Я., Покутный И.Д., Асланов Ф.М., Юсбашев С.Г., Курбанов Р.Н., Софиев П.А, Гулиев А.И., Шиндиев Н.Н., Акрамов А, Чалаков К.З., Саидхаджаев С. Тяжело ранены 3 человека: Гаджиев А.М., Мехтиев Ш.Б., Кюндулов С.Э. и нанесены тяжелые повреждения Ходаеву Г.М., Морданову А.М., Хоменко М.П. и Чокури Р.Г. В общежитии, где проживали рабочие, были выбиты все стекла, выломаны переплёты рам, сорваны двери, поломаны столы, кровати, табуретки, взломаны находившиеся чемоданы с личными вещами, а вещи расхищены. Расследованием установлено, что строительные рабочие бывшие солдаты строительных батальонов, прибыли в город Кимовск 22 февраля 1955 года в количестве 377 человек в распоряжение треста «Мосшахтострой» и распределены по строительным управлениям. Среди прибывших украинцев было 115 человек, узбеков – 63 человека, азербайджанцев – 60 человек, русских – 51 человек и грузин – 25 человек. С первых дней прибытия на строительство солдаты проявили себя с положительной стороны и, как правило, выполняли и перевыполняли установленные производственные нормы. Однако необходимой воспитательной работы среди них не проводилось и после работы они, нередко, были предоставлены сами себе. Большой коллектив комсомольцев – 148 человек – в общественную жизнь и работу не втягивался. В ряде общежитий отсутствовали газеты, книги, журналы на родном языке, не было игр и музыкальных инструментов. С рабочими – бывшими солдатами не проводилось никаких учебных мероприятий, физкультурных занятий, встреч с производственниками и т.д. Все это привело к тому, что отдельные рабочие вели себя непристойно, нередко хулиганили, участвовали в драках, врывались в общежития девушек, избивали их и покушались на изнасилования, что давало повод к недоброжелательному отношению к ним со стороны некоторой части населения. Для расследования этого чрезвычайного происшествия в г. Кимовск выезжал зам. Ген.прокурора тов. Новиков Г.Н. с группой квалифицированных работников аппарата Прокуратуры СССР и с представителями МВД СССР. На месте были приняты меры к раскрытию и разоблачению основных виновных в массовых беспорядках и убийствах. По делу арестованы: Калинин 1931 г.р., в прошлом трижды судимый рабочий шахты №1, Крючков 1928 г.р. крепильщик шахты №1, беспартийный; Терешкин 1930 г.р. слесарь-монтажник шахты №1, член ВЛКСМ; Смирнов 1931 г.р. проходчик шахты №5 член ВЛКСМ; Васин 1928 г.р. рабочий обойщик шахты №11 и другие (всего 11 человек) и б. солдаты Исмаилов и Сеидов за хулиганские действия, послужившие поводом к возникновению драки. Учитывая особенность этого преступления, считаю целесообразным рассмотреть настоящее дело в Московском областном суде без выезда на место. Такие же соображения высказывает и Секретарь Московского Обкома КПСС тов. Капитонов» В течение года, людей выхватывали из семей по ночам и отправляли в места не столь отдалённые, после скорых, закрытых судов… Грузили в основном по пятёрочке, но кому и двадцать пять "отвешивали"! Кто – то весьма профессионально фотографировал события в лицах, фиксируя эпизоды того страшного дня. Эти фото и служили поводом для арестов. Многим срока со временем скостили. С начала шестидесятых стали мужички возвращаться по домам. На водной станции, в сезон купания, открывалась «картинная галерея». Там и тут мелькали перед глазами, «Богатыри», « Ленины и Сталины», «Храмы и Лики» и прочие сюжеты, наколотые умелой рукой на тела бывших ЗК.III. Романа арестовали дождливой сентябрьской ночью – быстро, внезапно, без лишнего шума. На первом допросе ему предъявили несколько фото. На одном из них, Герлейн выхвачен крупным планом из толпы. Явно узнаваемый профиль и на плече переломленная двустволка… В тот злосчастный день, Роман, вернувшись с работы, обнаружил лужу крови на лестничной площадке, открытую дверь квартиры и отсутствие кого – либо из родных. Стал ломиться к соседям, но никого не было дома - все вышли на улицы, от мала до велика. Он схватил ружьё, переломил, дослав два патрона с «бекасином» и кинулся в город. Общежитие строителей было как раз напротив его дома. Вывороченные оконные рамы, сорванные с петель двери, кровь на тротуаре и крыльце… Основная толпа схлынула бродить по городу в поисках «чучмеков». Роман летел, разрезая встречный поток, не отвечая на приветствия. Бежал к сестре супруги с тайной надеждой на чудо. Ольга с детьми была там. Они, закрывшись, дрожали от страха на кухне. Он обнимал, целовал всех, плача от радости, что-то лепетал по-немецки. Ольга, заикаясь, рассказала, что произошло. Она покормила ребят и собралась с ними на стадион. Вдруг кто-то стал настойчиво стучать в дверь, что- то кричать и молить о пощаде. Шпингалет вывалился с мясом, и у распахнутой двери толпа настигла жертву. Это был один из сбежавших из общежития кавказец. Его в считанные секунды превратили в кусок мяса. Два мужика, схватив труп за ноги, выволокли на улицу, где продолжили пинать безжизненное тело. Обезумевшая Ольга, схватив детей, кинулась дворами к своей сестре, инстинктивно избегая мест проживания «стройбатовцев». Решили до утра отсидеться у Татьяны. Роман вернулся, чтобы забрать кое-что из детских вещей. Он вышел из подъезда и заметил, что щеколда, условно запирающая сарай откинута. - Брат! Спаси! Хлебом клянусь, мы никого не трогали!.. Герлейн принёс двум напуганным, затравленным строителям буханку хлеба, несколько пучков зелёного лука и кулёчек с солью. - Ночью уходите! Иначе вас разорвут… И нас вместе с вами. Из КПЗ его быстренько сплавили в Москву, в Матросскую тишину – и машина быстросудия закрутилась, завертелась… Парторг шахты кинулся к первому секретарю Райкома партии с просьбой выручать одного их ведущих инженеров. - Да, ты в своём уме, Вася? Чтобы я стал хлопотать за фашиста? От кого, от кого, а от тебя такого не ожидал… - Анатолич, ну какой он фашист? Единственный настоящий горный инженер на шахте. До войны работал консультантом в метрострое. Его как барана вывезли из страны в сорок первом, нацепили форму – и в инженерный батальон. Здесь, под Москвой он сам в плен сдался…Коммунист, антифашист и специалист с большой буквы! - Ты знаешь, что его со стволом накрыли?! Меня никто слушать не станет… А по шапке влупят и самого посадят! И тебя вместе со мной… Это дело политическое в первую очередь. Уголовка – так, с боку прищепка… На него двадцать восемь доносов лежит у Гэбэшника. Двад-цать-во-семь! Чуешь, чем пахнет? - Ну, пожалуйста, Анатолич, я голову за него положу! - Нет, Вася!.. Кто дело ведёт? - Майор Кречет из Москвы. - Случайно не Пётр Петрович? - Точно, Петрович… - Единственное, что могу тебе пообещать – свести с ним. Этот парень в моём полку в разведке шустрил. Мужик правильный. Может, что у вас и срастётся. - Спасибо, Анатолич и на этом. Бог даст, всё сладится. «Ну, ты ещё свечку тут поставь» - секретарь глазами указал на бюст Сталина. - Всё! давай. Не забудь послезавтра на бюро к девяти. Через два месяца Роман был дома. Влупили штраф за мелкое хулиганство и конфисковали ружьё. Кречет дотошно разобрался в деле. Опросил кучу свидетелей и выдвигать серьёзных обвинений не стал. На самом деле – правильный мужик оказался.

( Рукоятчица, такой же стволовой оператор, только у устья, проще говоря, на поверхности. На зумпфе, то-бишь под землёй, приняв жетоны у возвращающихся на-гора шахтёров, лифтёрами служат исключительно мужики. Они именуются стволовыми. У рукоятчиц работы, как таковой, больше – принять мужичков, лампы аккумуляторные на зарядку расставить и загнать всех в баню поскорее, чтоб не крутились под ногами. А тех, кто спускался на смену – обнюхать на предмет «поддавона», проверить наличие жетона, лампы и самоспасателя. Затем надо закрыть клеть и по внутренней связи передать стволовому команду на спуск. Тот нажимает кнопку – лебёдка, раскручивая канат, опускает клеть в «преисподнюю» И всё же разница, между двумя половинками одного целого, огромная. Во-первых, в зарплате, во-вторых, в наличии подземного стажа – ну и конечно в названии профессии. Ещё при Никите «умные головы» решили, что женщинам в шахте очень тяжело. Потому и выгнали на-гора и всех стволовых, сцепщиц, мотористок - отдав их хлеб мужикам. А слабый пол «осчастливили лёгкой работой». Женщины стали трудиться горнорабочими внутришахтного транспорта… На поверхности. К примеру, породонасыпщица всю смену подгружает лопатой породу. А колчеданов, выпадающих из вагонеток на землю - немерено и ещё чуток. Лопата с этой байдой – весит килограммов десять, а то и больше. Хотите полегче - ремонт путей на поверхности, с укладкой шпал и забиванием обушками костылей. Кнопки нажимать под землёй - куда как сложнее-то… В общем «Каждому своё», Прости Господи!

IV. Ну, что, мой ведомый, не утомил я тебя? Как крылья? Не жмут под лопатками? Ну и ладушки.Слушай Кимовскую байку). Федьку всё-таки приловили! Рукоятчица Зинка, по кличке «хендехох», здоровенная глыбообразная баба, сияла как первомайское солнышко. Сотников работал дренажистом. Это одна из самых грязных и малооплачеваемых работ в шахте. Официально специальность позиционировалась как «рабочий внутришахтного транспорта». Дренажист – это почти что говночист «на-горах». Никто добровольно не лез под землю, чтобы как поросёнок рыться, прочищая километры шахтных дренажей. Сюда «ссылали» за пьянку, за прогулы, за дебоши и т.д. Это была соломинка, за которую можно было схватиться перед «окончательным утоплением». При всех минусах был один, но очень весомый плюс – подземный стаж начислялся на общих основаниях. Если в течение года у проштрафившихся не случалось залётов – им могли вернуть прежние специальности. Конечно, система была доморощенным ноу-хау - тем не менее, прижилась повсеместно, на всех шахтах.

Фёдор Сотников «опустился к дренажам» три года назад. Его пару раз под шафе прихватила Зинка у клети. Татьяна вымолила у директора «условное прощение» своему непутёвому мужу. Вскоре рукоятчицы стали замечать, что мужик частенько поднимается из шахты с запахом, а то и откровенно пьяным. Это было необъяснимо и нелогично. Наказывать- то было вроде не за что. Вышел из клети – смену отработал. В баню, шахтёр заходит уже вольной птицей. Стали обыскивать каморку дренажистов под землёй на предмет алкоголя. Федьку шманали с головы до ног перед спуском. Собирали специальную комиссию, куда входили и заместитель главного инженера и главный механик… Федька был чист - аки Ангел. Мужики, подпаивали Сотникова, пытаясь выведать «военную тайну». Он принимал угощение с благодарностью – но тайны не раскрывал. Зинка вычислила его тайник! Короче «отхендехохила Сотника и выперла с шахты», как говорили про меж собой работяги.

Свежезаваренный, натуральный, процеженный кофе можно было набрать из обычного крана, как и газировку совершенно бесплатно. Шахтёры, перед спуском наполняли свои фляжки, по потребности. Разумеется, и у Федьки была фляжка. Её в первую очередь обнюхивали, а то и пробовали жидкость на вкус. Всегда там была только газировка… И вот однажды Зинка заметила, что «вражина» очень уж быстро отходит от раздаточного крана. Отобрав у Федьки фляжку, слила содержимое в раковину. Какую-то часть объёма занимало постороннее включение. Оно болталось, но и не думало выливаться. Зинка достала вязальную спицу из тумбочки… «Кулибин» загодя засовывал во флягу презерватив, вливал в него стакан спирта и завязывал ниткой. В шахте он протыкал заготовку и сосал потихоньку свой убойный коктейль из спирта с газировкой.

Шахта вырабатывалась на погашение. Проходчики «нарезали» штреки под устройство крайнего очистного забоя, основного поставщика угля на-гора. Действующая лава уже подходила к главному стволу, выгрызая зубастыми шнеками комбайна угольный пласт. А они в Подмосковье – мощные, до двух метров и более. Правда сказать, уголёк средней паршивости. Но его обогащали и гнали на Рязанскую, Новомосковскую и прочие теплоэлектростанции. Совсем скоро, «кормилица» будет напоминать о себе только осиротевшим терриконом – как и многие, выработавшиеся в округе шахты.

Клеть – это тот же лифт, только с арматурной решёткой в металлической кабине. Как говорится: «Клетка – она и в Африке клетка»… Игорь работал под землёй третий год. Всё это время клеть была в стадии перманентного ремонта. «Старики» рассказывали страшные истории, связанные с поломкой «машины», обрывом канатов и падением кабины в ствол. Больше десяти человек ни на спуск, ни на подъём не пускали, хотя при желании можно было ещё пятерых втиснуть запросто. Парень месяца два панически боялся процедуры - пока отец не разжевал ему все конструктивные особенности механизма. При возможном обрыве - специальные захваты намертво фиксировались на направляющих, страхуя кабину от падения. Хотя бывали, конечно, ЧП и «на-горах». (О статистике смертных случаев в забое вовсе умолчим, дабы не нагружать читателя).

Игорь, сделал головокружительную карьеру. За три года он стал ГРОЗом пятого разряда. Обычно, чтобы попасть в очистной забой, шахтёры вламывают лет по пять-шесть на менее престижных работах. Горнорабочий очистного забоя – это горняцкая элита! Правда передовые проходчики зарабатывали не меньше – но не все и не всегда. Поскольку шахта шла на погашение, и многие переметнулись поближе к Венёву, где открывались новые предприятия – Игорю удалось «поймать удачу за хвост».

Однажды, на танцах в Доме культуры, он увидел Валю – и «погиб». Громадные глаза, цвета морской волны, прожгли душу насквозь, разбудив неведомое сладостное чувство. Девушка училась в соседнем городе, в музыкальном училище и домой приезжала только по выходным. Игорь в любую свободную минуту мчался в Новомосковск, не представляя, как до сих пор он мог жить без неё. Через полгода Валя получила диплом преподавателя по классу фортепиано и по распределению попала в Кимовскую музыкальную школу. Ещё через пару месяцев сыграли свадьбу. Родившегося сына назвали Романом, в честь деда. Купили по случаю кирпичный дом с видом на берёзовую рощу и зажили счастливо, сытно, в мире и согласии - свято веря, что скоро настанет светлое-светлое завтра... И всем сразу и навсегда станет "лучше, чем вчера". - Игорёк, нам студента на шею подсадили. Сынок главного инженера. Практика у него ознакомительная, блин! Володя Куницын, горный мастер смены, крепко ругнулся и сплюнул «по-шпански», сквозь зубы. - И что? - А то! Будешь у него наставником. - Да, брось, Володь, какой из меня наставник? - Всё! Я уже приказ у директора подписал. Месяц по среднесдельной посачкуешь. - Да на хрена мне из-за этого козла деньги терять? Что я рыжий, что ли? - Во-первых - ты самый молодой. Во-вторых, я тебя на «семёрку» записал! - Да ты чего?! Без балды? - Зуб даю! В конце месяца две машины выделят на нашу смену. Только цвет будет Кузьмич выбирать. Тебе - какая останется. - Да чего там цвет?.. «Семёрочка»!!! Я «копейку» отцову убил совсем. Спасибо, Володя!!! Давай хоть десять студентов! - Ну, вот и ладушки. Завтра на наряде официально вас «поженим». Машина, в то славное время, была вожделенным предметом роскоши. Правда, подержанные агрегаты можно было купить через комиссионку, но по цене в два раза превосходящей цену нового автомобиля. Одной из привилегий шахтёров была возможность за два - три года ударного труда получить право на покупку новой «ласточки».

Игорь подвёл Тараса к узкоколейке, идущей из-под земли к вершине террикона. Студент достал сигарету и картинно закурил. - Ты чего делаешь? Курить нельзя! Дымят только в курилках. Твой же батя нас прижучит и влупит мне «по самое не балуйся» - А тебе-то за что? - Я - твой наставник. А значит, за всё отвечаю. «Ну и порядки, тут у вас, блин!» - с обидой процедил Тарас, и растоптал брошенную сигарету. - Это ты дома с папой обсудишь. Кстати он и завёл у нас эти порядки. А если, не дай Бог, в шахте с куревом прихватят – семь секунд на увольнение! - Ладно, понял – не зуди! - Это слепой ствол, наклонный. Мы зовём его штольней. Через него проходит оборудование, горбыль, лес, тюбинги и прочая дребедень. Ну и породу на-гора гонят. Это в Донбассе канатки над терриконами – у нас всё проще. Игорь не стал нарушать традицию и стал «заряжать» студента шахтёрскими байками: «Видишь, какая большая норка! Всё что над землёй – устье. Ниже горизонта шахтного двора – это зумпф. А всё вместе – штольня. - Да проходили, знаем… - По штольне запросто можно в шахту спуститься. Самое страшное, когда вниз заходит корова. Кормиться нечем. Она мечется по штрекам, через несколько дней начинает жрать крыс. Всё, с этого момента – это уже не корова. Это сбесившаяся тварь. Во-первых, если укусит – загнёшься от бешенства. А бывает, что она загрызает человека насмерть! - И чего? - Чего, чего… Загрызает и жрёт! - Ну, кому ты свистишь? Какая корова?! Как она может мясо жрать? - Ха! Моё дело предупредить, студент. А там как знаешь. - Ну и как её оттуда вытаскивают? - Вызываем горноспасателей, они заразу отстреливают – и в вагонетке на-гора. - Ладно. Мели Емеля! Когда в шахту спустимся? - Я думаю, ещё пару дней на поверхности потопчемся.

Тарас всё же спросил у отца про коров, гуляющих по штрекам. - Да, это байка шахтёрская, сынок. Ну, какая корова в шахте?! - Я так и понял. Салагу нашли!.. Ну а вообще, сможет она пройти по штольне? Роман Тарасович, отвернувшись, улыбнулся в усы: «Ну, теоретически это возможно. По габаритам впишется. А потом смена среды обитания… Голод – он, знаешь, не тётка!» Больше о корове никто не поминал. Тарас с грехом пополам познавал горное дело на практике. Прогуливал, курил в вентиляционном штреке, туда же ходил по нужде. Надо заметить, что вентиляционный тоннель не освещается совсем. Ориентироваться можно только с помощью шахтёрской лампы, закреплённой на каске. Студент выбрал для отхожего места закуток недалеко от сбойки, ведущей в запасной штрек. Мужики решили проучить «гадёныша». Подгадав момент, Серёга, здоровенный щербатый хохол, затаился в сбойке, с шахтёрской лопатой. В нужный момент подставил совок под Тарасов «агрегат» и тихонечко, по завершении процесса снова зашёл в сбойку. Студент инстинктивно оглянулся на «место преступления»…Ничего не обнаружив, лихорадочно стянул штаны и стал искать там «неудачно приземлённый продукт». Сергей, сложил ладони рупором, и по штреку прокатилось басовитое: « Му-у-у». Страх парализовал Тараса. Сердце скатилось к спущенным штанам. Он подхватил их и кинулся бежать. Упал, разбил лампу, расквасил нос… Так и летел на крыльях ужаса, спотыкаясь и падая в кромешной тьме, пока, наконец, не выскочил на подъём. Стволовой, могучий и строгий как швейцар в Метрополе осадил студента испепеляющим взглядом. - Там корова!!! - Какая корова, ты чего охренел? - Такая! Бешеная!!! Стволовой всё поняв, зашёлся в истерическом смехе: «Ну, уморил, пацан! Накололи тебя мужики, по самые «помидоры»! Больше в забое Тарас не появился. До конца практики прошестерил у маркшейдеров, бегая на посёлок за водкой для конторских. А Игорь всё равно получил свою «семёрку», пусть и немного позже. Белую, чистую как лебедь на пруду у Новодевичьего монастыря! V.Сейчас трудно представить, что до 1957 года о защитниках Брестской крепости не поминали вовсе – а уж героями не признавали и подавно. Кому-то здесь хотелось написать свою «историю» Великой Отечественной. Там, за бугром, лепили свои мифы о событиях и героях Второй Мировой. Самоотверженный подвижник, Сергей Сергеевич Смирнов, посвятил свою жизнь выявлению неизвестных героев. Он осветил всему миру бессмертный подвиг русского солдата и в Брестской крепости, и на полях сражений, и в тылу врага.

Майнштадт – английская зона оккупации. 21 мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Двое бывших военнопленных, освобождённых английскими солдатами, осматривали окрестности поселения. Право на патрулирование имели все наши солдаты, приписанные англичанами к комендантской роте русского лагеря. Трое гражданских вызвали подозрение у «бывших красноармейцев» Губарева и Сидорова. Они их арестовывают, препровождают к начальнику патруля. Английский офицер решает отпустить «раненых» - но наши ребята настаивают на аресте. Один из задержанных, с документами фельдфебеля Хитцингера, вызвал у них подозрение. Дорогие часы с компасом, тёплый офицерский плащ, поверх гражданской одежды, нарочито перевязанный глаз… Наблюдая эту троицу до ареста со спины, Губарев и Сидоров, обратили внимание, что «фельдфебель», имея при себе костыль, перемещался совершенно свободно. После задержания, немец стал имитировать ранение - чем усугубил подозрение. Через несколько дней выяснилось, что ребята выловили Генриха Гиммлера.

Память… Конечно, она не приемлет прямого вмешательства. И силовое давление вызовет обратный эффект. Но… Мастера манипуляций, искусные иллюзионисты-лохотронщики, создавая параллельные измерения, осторожно приглашают вас в свой паноптикум. Они наполнили фантомные образования ложными событиями, лже-героями, вымышленными псевдоисторическими фактами и т.д. Проходит некоторое время и эти манипуляции достигают поставленной цели. Отрава, проникнув в сознание людей, создаёт ложную память, которая мимикрируя под генный код, уничтожает его. И всё! Отныне, белое – это чёрное! Чёрное – это белое! Знаковые события, истинные герои – постепенно забываются. Следующее поколение просто не знает о том, что было. А «помнит» о том, что впарили их родителям и продолжают позиционировать как непреложные истины.

Извини, мой дорогой ведомый! Попробую отсюда докричаться до земляков… Кимовчане! Братцы – недоросли! Кого из героев-земляков, кроме резидентов Комеди Клаб вы знаете? Может быть, кого-то помните, помимо авторитетов, оставивших криминальный след в истории города?..

Василий Ильич Губарев, человек, поймавший и арестовавший кровавого палача Генриха Гиммлера, вернувшись с войны, работал проходчиком шахты 1-я Зубовская. Простой русский мужик, Родившийся в Рязанской области, в деревенской семье, долгое время даже не упоминал сослуживцам об этом факте своей биографии. Фактор плена рассматривался как порочащее пятно на биографии советского человека. А рядом было столько героев… И это, правда! Практически все шахтёры прошли ужасы войны. Да и женщины, своим героическим трудом внесли весомый вклад в дело Великой Победы. В мае 1970 года, англичане пафосно отмечали дату захвата «палача народов» Генриха Гиммлера, героическими представителями вооружённых сил Её величества Королевы Великобритании. Василий рассказал сослуживцам свою версию… Директор шахты, Илларион Скубилин, связался с Сергеем Сергеевичем Смирновым, и правда об этом знаковом событии стала достоянием всего Советского Союза. Более того, Правительство Великобритании было вынуждено официально признать факт «участия» бывших военнопленных бойцов Красной Армии Губарева В.И. и Сидорова И.Е. в аресте Генриха Гиммлера. Василий Ильич и Иван Ефремович были удостоены благодарности Её величества Королевы и награждены пакетом Красного креста – а этих документов из истории не изъять.

Губарев и Сидоров были репатриированы в СССР, где, до адаптации в трудовую семью советских труженников, прошли госпроверку… Сидоров И.Е. умер в 1979 году. Ушли в мир иной и С.С. Смирнов и И..И. Скубилин, хранители подробностей той славной страницы нашей истории. В архивах Управления ФСБ по Рязанской области, сведения о дальнейшей судьбе Василия Ильича Губарева отсутствуют…

Народная мудрость - это верный "спасательный круг" для выживания этноса в условиях глобальной англо-саксонской экспансии. Народная мудрость - это ремёсла, сказки и сказания, пословицы и легенды и, конечно же, песня. А Русская народная песня - неотъемлемая часть нашей загадочной и самобытной души.

Мои дорогие! Не верьте внедрённому в ваше сознание ложному воспоминанию о серости, убогости шахтёрского быта. С пьянством и преступностью боролись, в том числе уделяя огромное значение культуре и спорту. В Доме Культуры Горняков регулярно проходили концерты популярных артистов. Работали многочисленные детские кружки. Подрастающее поколение учили музыке, танцам, изобразительному искусству, радиоделу. И заметьте – всё это было бесплатно! Именно с этой сцены начался славный путь потрясающей певицы-народницы, Татьяны Николаевны Хохловой. Заслуженная артистка России, лауреат многочисленных всесоюзных, Российских и международных конкурсов, лауреат премии Ленинского Комсомола, служит стране, являясь солисткой Государственного академического ансамбля. Легендарная Людмила Георгиевна Зыкина приводила своих учениц на мастер-класс к студентке Тане Хохловой, чтобы они учились искусству владения голосом и мастерству выплетать звуками кружевные узоры. Многие песни, в исполнении Татьяны, вошли в Золотой фонд Гостелерадио России. Эх, братцы, если бы вы слышали, как Танюша поёт с мамой, в два голоса, длинными Московскими вечерами.

На стадионе были организованы детские спортивные секции по футболу, волейболу, русскому хоккею, боксу, городкам, тяжёлой и лёгкой атлетике. Кимовчанин, Владимир Моисеев, стал всемирно известным марафонцем. Он неоднократно занимал призовые места в Союзных и международных соревнованиях. Его спортивное долголетие поражает. Активное участие в соревнованиях Владимир принимал с пятидесятых годов до середины семидесятых. Двадцать лет быть одним из ведущих спортсменов Советского Союза - разве это не подвиг?! В 1957 - Моисеев выиграл крупные соревнования в г Кошицы в Чехословакии. В 1972 году он установил Всесоюзный рекорд в беге на 30 километров! Именно Владимиру доверили нести олимпийский факел Олимпиады-80 от Тулы до границ Московской области. Лучшим спортсменом 1939 года стал Владислав Жмельков. Не один вратарь Советского Союза, а затем и России не смог, за спортивную карьеру, превзойти рекорд голкипера по количеству отражённых пенальти. Самые выдающиеся игроки страны мечтали забить Жмелькову именно с пенальти. За обладание самородком шла жёсткая борьба. Свою душу и сердце Владислав отдал Спартаку. ЦСКА, желая заполучить лучшего вратаря «времён и народов», в 1940 году затеял судебное разбирательство. Суть обвинения заключалась в том, что Жмельков якобы не дослужил в армии два месяца - а потому обязан играть за армейский клуб. Сложный, бескомпромиссный характер спортсмена не позволил разрулить ситуацию «полюбовно». Был суд. Владислава отправили дослуживать, причём в строевую часть, а не в спортроту. На него был наложен запрет выступать в Союзном первенстве до 1942 года включительно. Такое было время. Все говорили, что ещё очень легко отделался. С первых дней войны Владислав ушёл на фронт. Вернувшись с победой, поиграл в нескольких клубах страны от Смоленска до Тбилиси, но не было того фантастического Жмелькова. Шесть лет без тренировок, из них четыре года на фронте - конечно, сыграли свою пагубную роль. Его колоссальный опыт, к сожалению, остался невостребованным в большом спорте. С конца пятидесятых до середины шестидесятых легендарный Владислав Жмельков, Заслуженный мастер спорта СССР, жил в Кимовске. Он тренировал местную футбольную команду "Шахтёр". Под его руководством, никому не известная горняцкая дружина стала чемпионом области. Благодаря этому была построена большая трибуна на городском стадионе. Для кимовчан - это был настоящий герой и непререкаемый авторитет.

Лучший нападающий "Шахтёра" - Николай Ушнов. Легендарнейшая личность. Его звучное прозвище "Клин", многократно повторялось тысячью голосами на стадионах Мосбасса. Это был феноменальный футболист... И тоже со сложным характером. Поэтому так и не сложилась его спортивная судьба в лучших клубах Союза. Там, где хотел играть Николай - был невостребован. Куда старались затащить силой - натыкались на его непреклонную волю. В то время в стране был необыкновенно популярен русский хоккей. И здесь не было равных Клину. Его имя гремело на весь Мосбасс. Яркая, неугасимая звезда! Жил Ушнов рядышком со стадионом им. Ленина и активно выступал за Кимовские команды и в сорок. Он вырастил двух сыновей Александра и Сергея, которые стали профессиональными спортсменами, республиканского уровня.

Неоценимый вклад в развитие спорта в городе внёс директор стадиона, мастер спорта СССР, Николай Петрович Долгих. Всю свою жизнь «дядя Коля» посвятил развитию и укреплению силы, воли, духа подрастающего поколения.

А ещё просторы мирового океана стал бороздить дизель-электроход «Кимовск», названный в честь юного города горняков, за его вклад в становление и развитие народного хозяйства. А так же благодаря районным пионерам и комсомольцам. Собранный ими металлолом, после переплавки влился мощной струёй в огнедышащую реку металла, из которого изготовили шпангоуты и стальные листы для их обшивки. Славное было время!.. Такое далёкое и близкое.VI. Но, однако, пора возвращаться к Дону – всё самое интересное ещё впереди! Летим к Епифани! Племянник Ивана Грозного, князь Ванюшка Мстиславский основал крепость в 1566 году и нарек её Епифанью. Здесь лучше всего сохранились шлюзы, устроенные Петром Великим в его проекте Ивановского канала. Но главная изюминка – Никольский собор. Ещё не забыли, что мы опять в 1922 году? Собор разорён, но остатки Имперского величия всё равно потрясают. Извини, вынужден опять на секунду вернуться на грешную землю в год 2014. Храм до сих пор реставрируют. А начали, по распоряжению Л.И Брежнева, в шестидесятые, прошлого века…

Всё! Вперёд по течению. Ага! Непрядва впадает в Дон, давая ему новое дыхание. Стоп! Вот оно Поле Куликово! Поле Вечной Воинской Славы! Алло!!! Фоменки и прочие Носовские! Вы сюда приползите и расскажите людям про Московские Кулишки. Я думаю, казачки вас внимательно выслушают... Оно понятно - политика штука сложная! О-о-о… Поди, угадай – где кормить лучше будут… Наука, совесть там всякая… Да эту муйню-шмуйню – надо засунуть в …Тут главное - ухватить чуйку за хвост! А чуйка эта - тоньше, чем комариный «хомячок»… Так, для справки. Кое-что всё же откопали археологи. Они тут рядышком, в Монастырщино, постоянно живут и работают уже много лет. Они вам расскажут, что в те славные временна дороже оружия, которое подбирали после каждой битвы, до последнего наконечника – была воинская честь и нерушимая вера во Всевышнего. Погибших не бросали на поле брани. Ни своих – ни чужих. Такие обычаи были у моих единокровных предков, уважаемые! Дмитрий Иванович – это не Иосиф Виссарионович. Павших свозили в Коломну и Серпухов. Долго на подводах – но всех! И потом родственники разбирали своих – и наших и ордынских. Ну а уж невостребованных, приняла землица в Серпухове, Коломне и Москве. Только не на поле брани! Оно пропитано кровью павших. И земля эта - свята!

Всё. Замолкаю. Смотрите на восток. Это Рязанские земли. Видите, как всё переплетено! Вон там - Скопин, чуть подальше – Бестужево. Какие знаковые места! И всё так рядышком… Можно возвращаться. Почему летали в 1922? Да потому, что моя история всё равно вернётся «туда и тогда!»

VII.Деда по отцу, Кирилл помнил плохо – его снесли на погост, когда парню было лет шесть или семь. Степан, родившийся в нищем селе под Житомиром - в Гражданскую уже командовал полком. Потом, осев на Рязанщине, до сорок первого служил по партийной линии - сначала в уездном совдепе, а потом в районном комитете КПСС. В конце сорок второго дед попал в плен, в чине батальонного комиссара, то-бишь, по-теперешнему - майора. Немцы расстреливать не стали, желая использовать ситуацию себе в пользу. Но на следующий день Степан Андреевич был отбит диким, блуждающим взводом, который вскоре влился в партизанский отряд. Бывший комиссар Красной Армии партизанил в должности заместителя командира отряда. В сорок четвёртом партизаны влились в ряды 40-й армии, в составе Юго-Западного фронта, под командованием генерал-лейтенанта Ф.Ф. Жмаченко. После войны, плен Степану не простили. Посадить не посадили – но от власти отрешили навсегда. Он до смерти проработал сторожем на складе комбикормов в колхозе, который при «Хруще» перевели в совхоз, с прирезом соседнего нищего коллективного хозяйства.

Во время коллективизации, Стёпка, комиссаривший в Михайлове, практически не вылезал из большого, зажиточного села, впоследствии ставшего центральной усадьбой колхоза. Активно загонял сельчан в «союз трудового братства», потрошил и сплавлял на этап раскулаченных мироедов. Женился на красавице Анне, из соседней деревеньки, не тронув её родителей, которые были весьма зажиточными по большевистским меркам. Бабка Кирилла, так и металась до самой Великой Отечественной, между домами – то в Михайлов, то во Ржевку. Дед, в силу классовых противоречий, редко посещал дом тестя. Детей долго не было, пока в тридцать девятом не появился на свет отец Кирилла – Иван Тымчук.

Немцы прошли при наступлении на Москву, едва коснувшись села обжигающим крылом – снесли по ходу памятник Ленину у бывшего храма, не тронув ни дворов, ни живности. Отец Кирилла жил и рос у матушкиных родителей в деревне, на парном молоке, на своём хлебе из русской печи. Мяса и птицы тоже хватало – дед с бабкой сумели не только выжить, но и прирасти добром. Хозяйство было крепкое, жизнь, несмотря на все ужасы войны – вполне сносная. А история с камнем, на котором до войны стоял вождь мирового пролетариата, неразрывно связана с этой землёй, с этими людьми, с этой загадочной и непонятной для «басурманов» страной, под названием Россия.

Будучи переполненным революционным хмельным пойлом, Степан долго, до хрипоты убеждал местный совдеп поставить памятник Иуде Искариоту, как первому, пламенному революционеру. Он должен был стоять во весь рост, с поднятой к верху рукой, призывающей к бунту. Обязательно со сжатым до каменного хруста кулаком. И поставить памятник надо было, по его разумению, напротив разграбленного Храма. Он даже приволок на лошадях, с помощью катков из дубовых чурок, большой гранитный камень с Храмового погоста. Для этого надо было свалить с него гипсовую копию Скорбящего Гения, сработанную по фотографиям скульптуры К. Барта, нанятым барином залётным мазилой. Стёпки было глубоко «по полковому барабану» - кто такой Барт и что там за срамной мужик восседает на красивом гранитном постаменте. А местная голытьба с удовольствием помогла разорить буржуйский склеп. После нескольких дней героической борьбы с законом земного тяготения Ньютона и Эвклидовой геометрией, удалось водрузить камень на подготовленное место. Почему Иуда, в Рязанской глубинке? Да потому, что Степан видел подобное творение бесноватой братии в Свияжске, где Иуду установили по рекомендации и благословлению товарища Ленина! Споры по персонажу со временем переросли в дискуссию по необходимости вообще тратить деньги на какие-либо памятники, пока сверху не спустили директиву о необходимости увековечивания памяти самого товарища Ленина. Памятник в сорок первом свалили и утилизировали гусеницами танка фашисты. Мемориально-тиражного Ильича, после войны поставили уже напротив здания совхозной администрации на стандартном постаменте. Храм «подшаманили» и переоборудовали под совхозный склад комбикормов, а вросший в землю гранитный камень и до сей поры там, и зовут его Степаном. О связи времён, имён и прочей "фигне", никто и не задумывается. Степан – так Степан. Как будто, так было всегда…VIII.Конец августа выдался необыкновенно жарким и сухим, как будто осень где – то заблудилось на бескрайних просторах великой страны победившего социализма, забыв дорогу в эту тихую, Богом забытую деревеньку. Снова потянуло сладковатым дымком с юго-востока. Дышать было тягостно и даже противно – но не так как в июне, когда горели торфы и леса в Мещёре. В Гремячем начали ставить плотину. Настала пора собираться в дальнюю дорогу. Пожитки были собраны – ждали обещанный бортовой грузовик. Никто тогда и не подозревал, что это громадное гидросооружение, для создания водохранилища, убьёт навсегда первозданную красоту чистой, ласковой речки. А имя – то, какое! Про;ня… Правда Тульские, которые владели сравнительно небольшой акваторией с левого берега, где речка откусила не хилый кусок их землицы - называли её Пронь. Но Рязанское «Проня» - ласковое, домашнее, что ли, было Кириллу куда как ближе и роднее. Но и Тульским досталось своё счастье. По их землице, через Хитровщину и Ковалёвку к Марчугам, журчало чудо с не менее ласковым названием – Улыбыш. Чуть ниже Марчугов, улыбающаяся речушка, сбавив нрав, плавно втекала в глубокий, синий как небо, омут в излучине Прони. Это благое место носило название «Три речки». Через несколько лет, достроят плотину, накинут огромную бетонную удавку на шею девственной, нетронутой красоты - и на её месте разольётся громадное, серое, стоячее «ничто». Несколько деревень, из предполагаемой зоны подтопления, выселят по Рязанским да Тульским городам и весям… А вот Ржевские, с Рязанского берега, всей деревней попали в саму Москву. Так Кирилл стал «москвачом», со всеми домочадцами и кошкой Муркой. Она на удивление быстро привыкла к городской жизни, и ей повезло больше всех при новоселье – так как въехали на первый этаж. Вылазки на двор и обратно, кошка совершала, по деревенской привычке через форточку в кухне. Ржевка была приписана к Московской железной дороге, хотя и находилась в самом центре богатого птицеводческого совхоза. У всех были паспорта на руках. Испокон века мужики служили на «железке», работая вахтами, а женщины в большинстве своём тянули домашнее хозяйство, да батрачили по найму на птицеферме. Когда водохранилище заполнилось - оказалось, что Ржевка выше уровня затопления, хотя вода подошла почти к самым дворам. Там вообще была какая-то мутная история с этой деревней. Дома, по отселению, почему-то не снесли, как будто зная наперёд, что всё так выйдет, как и вышло. Старики тут же вернулись на насиженные гнёзда. Несколько лет деревня просуществовала в статусе фантомного поселения. С карты области её стёрли, отрезали электроэнергию и опечатали сельпо, с заколоченными крест-накрест окнами. Мужики быстренько протянули провода к одиноко стоявшему трансформатору, условно обереженному видимостью забора, и в дома вернулся свет. Огороды вновь обрабатывались, по дворам разгуливало пернатое братство. Потянувшиеся к родным пенатам брошенные собаки, привели с собой злющий, дикий приплод. Выросшая в иной среде молодь, впитала с молоком матерей только звериные инстинкты. Никакого родства с двуногими «ватниками» быть не могло. Страшное племя – не боящееся огня, быстро выучившее и запомнившее людские привычки. Но в недолгой и жестокой войне «хозяин природы» победил. Кого-то из четвероногих удалось сломать и приручить – но большинство стаи было отстреляно. Такова жизнь – и выживает сильнейший! Позже МПС помогло всем деревенским оформить их бывшие владения как дачные участки. До Москвы далековато, около двухсот километров - но бесплатный проезд по железке большинству Ржевских был обеспечен. От Михайлова до Казанского вокзала в столице добирались за три часа. До Михайлова и обратно на рейсовых Пазиках или на совхозных попутках, снующих как муравьи, по новенькой заасфальтированной дороге до самой центральной усадьбы совхоза. Ну а уж до Ржевки – пёхом с километр по отсыпанному советской властью грейдеру.

Кирилл выучился на инженера-путейца, женился на красавице Оксане, которая приехала из Киева по распределению в ордена Ленина Главмосстрой при Мосгорисполкоме. Через год родился сын, Кирилл Кириллович. Молодые получили двухкомнатную квартиру в Кузьминках, недалеко от метро и от дома родителей Тымчука.

Младший Ржевку не полюбил, может потому, что никогда не видел девственную красоту Прони… У бабки в Киеве ему нравилось всё. И город, и шикарная квартира на Крещатике, и профессорская дача деда. А когда Оксана умерла от тяжёлой и мучительной болезни - и вовсе уехал из Москвы на Украину. К двухтысячному Кирилл-старший остался совсем один. Родителей не стало, младший с семьёй приезжал крайне редко – а в начале четырнадцатого, связь полностью прервалась. Два Кирилла насмерть переругались в телефонном разговоре, категорически расходясь в оценках Украинских событий. Тымчук-старший не отрывался от экрана телевизора, просиживая до утра в осиротевшей кухне. В душе зияла дыра, которая мучительно ныла, словно дупло в запущенном «зубе мудрости». Он не мог ни понять, ни простить. Столько звериной злобы встречал в своей жизни однажды - когда дерзкая стая молодой четвероногой поросли терзала возродившуюся Ржевку, терроризируя всё население. После того, как псы задрали двух женщин на дороге к центральной усадьбе - мужики решили проблему жёстко, быстро и беспощадно... Недавно Кирилл узнал, что в селе под Житомиром, на родине деда, снесли памятник Ленину. Говорят, что уже вскоре на постамент встанет Степан Бандера. Глоток... Ещё глоток... Годик, другой... Степан - так Степан. Похоже так было всегда... «Щирый козак», Тымчук-младший, с шевроном карательного батальона «Айдар» на рукаве, пропахшего порохом камуфляжа, внимательно припадает к оптике СВД. - Сколько их ещё, этих «клятых сепаров». Десять... Тридцать... Сотня!.. Ядовитое пойло кипит в жилах, выжигая генную память «косопузых рязанских ватников». Рвать! Рвать навсегда порочащие связи!..

Самое время, дорогой мой читатель, заглянуть в стольный град на берегу Днепра… Только вот глаза запорошило, да крылья жмут малость… - Слава Украине! - Героями слава!.. - Ревёт зомбированная толпа. - Колорадов, стереть с лица земли! Ватников и их детей - в топку! И детей от смешанных браков, тоже в топку! - Ряженый казак покосился на такого же ряженого попа, стоявшего одесную - мол, не слишком ли круто «завернул». «Поп» молча, одобрительно кивнул. - Слава Украине!.. Интеллигентная "училка", уронила, озабоченно - усталый взгляд с балкона на беснующуюся толпу... - Героям слава! В топку - так в топку... Всё! Даже в Лавру не хочу. Летим обратно. На Дон! На поле Куликово! К нашим обережным камням. IX. В десяти километрах от Куликова Поля, на берегу речки Мокрая Табола - охраняемый памятник природы Кимовского района. Целестиновые обнажения, вскрытые родниками, с целебной водичкой. Поднимемся от реки в село. Это Себино. Здесь родилась и крестилась в Свято-Успенском храме Подвижница веры православной, Блаженная и Праведная матушка Матрона Московская. «Величаем тя, святая праведная старице Матроно, и чтем святую память твою, ты бо молиши о нас Христа Бога нашего.»

Эта местность в древности носила название Червлёный Яр. Капище на Красном Холме, в устье Красивой Мечи почиталось нашими предками, как и в прежние времена, выходцами из Арийской страны (теперешний Иран) и позднее пришедшими сюда угро-финскими племенами. Все близлежащие реки, в своих славянских названиях несут угорские корни. И только Дон сохранил своё арийское название из глубины тысячелетий. Ни финны, ни наши предки не пожелали менять имя, данное реке сынами Заратустры.

Комплекс мегалитов от деревни Белоозеро, близ Кимовска до Могучего Конь-камня, у Красного Холма, в устье Красивой Мечи, перед впадением в Дон – едва ли не старше распиаренного Стоунхенджа. Все эти естественные обнажения и рукотворные сооружения, включая Стоунхендж, связаны между собой условными линиями и окружностями, которые распространяются от двуликого идола в Красном буераке. Это древнейшее на Земле изображение божества является нерукотворным, что доказано учёными. В один из ближних обережных кругов попадают и Гремячевские пещеры, и Толстовская Ясная Поляна, с близлежащим городком Щёкино. Это место связано с ключевым событием в наших с тобой путешествиях. Мы сюда обязательно вернёмся. Британское чудо света находится на Вселенской обережной окружности. Молчаливый двуликий божок точно знает, откуда мы, русские, пришли в эти угорские земли. Может с берегов Дуная и Днепра? Может быть из-за Урал-камня, из священного Аркаима? Может с Ладоги, с её таинственными мегалитами, которые вписываются в математически выверенное построение камней вокруг молчаливого, двуликого божка с Куликова поля? Или осели здесь наши праотцы, придя с ордами Бату-хана, как учат своих детей наши братья, с бывшей окраины земель Русских? Киев, конечно, "мать городов Русских"… Но не он, а Москва – Третий Рим! А четвёртому, как известно – не бывать!

Ну вот, пожалуй, и всё на сегодня. Конечно, не мешало бы снова слетать на Проню и показать вам шикарную базу отдыха, отстроенную для бывшего всесильного правителя Златоглавой сотоварищи, в природоохранной зоне. Покружить бы над бунгало, причалами и катерами, которые бороздят просторы водохранилища – но боюсь нас «снимут влёт» специально обученные, для охраны частной собственности, людишки. К слову сказать, жителей нескольких городов пользуют водицей из этого самого водохранилища, «осеменённого» катерами да яхтами. А ещё бытовые стоки, канализация. Но что поделаешь – артезианской скважины, снабжающей базу, не хватит на всех страждущих…Вместо эпилога Нет, не хочу заканчивать на минорной ноте. Мы ещё споём, мои дорогие! Летим за Гремячевскую плотину! Совсем немного по руслу освобождённой Пронюшки, до светлого ручейка, впадающего с Тульского берега. Видите там, вверх по ручью, красивая часовенка – нам туда. По преданию, в селе Осаново, над колодцем было Явление Иконы Казанской Божьей Матери. На источнике построили часовню и стали почитать это место как святое. В XIX веке, воздвигли часовню из кирпича, которую по приказу Никиты Хрущёва взорвали в 1957 году. В 1987 поставили деревянную, которую в 2002 году сожгли дотла сатанисты. В 2005 была построена кирпичная, по дореволюционному проекту, сохранившемуся в архивах. Из колодца под часовней выходит огромная труба. По ней с шумом низвергается святой водопад, стекающий к ручью. Благодатная струя, сливаясь с Проней, освещает её воды, стремящиеся к Оке. Источник не замерзает зимой. Круглый год в нём постоянная температура, около четырёх градусов по Цельсию. 21-го июля, на Летнюю Казанскую, в день явления Иконы, сюда стекаются верующие со всего Православного Мира. Более трёхсот лет повторяется один и тоже ритуал. Надо пройти под низвергающейся струёй три раза, чтобы на целый год зарядиться здоровьем, смыв все грехи и хвори.

Смоем же и мы, дорогой читатель, пыль далёких странствий и груз грехов, вольных и невольных и расстанемся до времени добрыми друзьями!

Часть вторая. Тальков-камень

Я рад, что ты опять со мной! Как говорится - крыло к крылу. У нас уже, есть опыт перемещения и во времени, и в пространстве. Слава Богу, что Он подарил нам одно из величайших таинств бытия. Я говорю о разуме. А отсюда и образное, и пространственное, и художественное и, всякое там, абстрактное мышление. И, конечно же – память! Это такая тонкая и, вместе с тем, необычайно важная и знаковая субстанция. Кроме того, что она выполняет высшие психические функции, в физиологическом смысле - память имеет несоизмеримо более важное значение на духовном уровне. Хорошо, что помнишь! И я помню, что мы с тобой уже размышляли над этим... Именно на этом поле лукавый расставляет свои силки, капканы и ловчие ямы. Внедряясь в сознание, он начинает подменять даты, события, героику, историографию и т.д. И вот уже имярек, с перевёрнутым сознанием, отринув свой истинный этногенез, становится носителем, а значит и проповедником, ложной памяти, в том числе и генной. При этом символы веры, да и саму религию, либо отрицает вовсе, либо подстраивает под грязные проекты, неблаговидные поступки и прочие бесовские деяния. Православие – основная религия Русского мира. Оно выступает не только хранителем – но и заступником общечеловеческих ценностей. Любовь, семья, патриотизм - это не пустой звук, а зримые, осязаемые скрепы души с нерушимой исторической памятью, блистательными победами на трудном пути нашего этноса к Богу. Хочу извиниться перед приверженцами других традиционных религий моей Родины. Но, объективно, только вера моих отцов искала и находила пути взаимного, безнасильственного существования с племенами и народами, живущими рядом, но за пределами православия и самого христианского исповедания.I. Ого! Как высоко над землёй мы поднялись, однако… Вся Евразия, словно улеглась на наших ладонях. Смотри, как прекрасны горы, реки и озёра на Кавказе. Каким яхонтовым украшением светятся земли побережья Каспия… Пётр I, понимая стратегическую значимость этих земель, в результате военного похода 1722 года, присоединил к империи прикаспийский регион с Рештом, Дербентом, Баку и Астрабадом, отторгнув его от шахских владений. К слову сказать, народ, населявший эти земли, тяготился иранским господством. Местные властители практически не подчинялись воле шаха. Увы… Всего-лишь через семь лет после смерти Петра Алексеевича, наследники престола отказались от всех Персидских завоеваний императора. Спор за эти земли и народы, населявшие их, возобновился в начале 19 века. По завершению первой Русско-Иранской войны 1804-1813гг., в результате Гюлистанского мирного договора, к землям Российской империи отошли Гянджинское, Ширванское, Карабахское, Дербендское, Шекинское, Талышское и Кубанское ханства. Шах возобновил военную компанию в 1826 году, с целью вернуть своё владычество в Закавказье, включая Прикаспийские земли. И вновь доблесть имперских полков восторжествовала, одержав победу во втором Русско-Персидском военном противостоянии. Потерпев сокрушительное военное поражение, Персидский владыка был вынужден подписать Туркманчайский мирный договор. Согласно этому историческому документу, по завершении войны 1826-1928 гг., в корону Российской Империи добавилось два драгоценных алмаза – Нахичеванское и Эриванское ханства. С юношества врезались в память неопубликованные строки из Евгения Онегина: «Властитель слабый и лукавый Плешивый щёголь, враг труда, Нечаянно пригретый славой, Над нами царствовал тогда» Нет и тени желания спорить с Александром Сергеевичем и всё-таки думается, что в модный, хмельной напиток вольнодумства поэт слегка «заершил» и личную неприязнь к монарху: Для тогдашних свободолюбцев, государь был не слишком либерален, или вовсе лукаво-деспотичен. Возможно, что Александр Павлович, как человек был подвержен неким слабостям – но как император, Александр I, обязан был охранять державу! И от чрезмерного либерализма в том числе. Как видим, что его сомнения не совсем беспочвенны. Я сейчас не о декабристах, а о наших теперешних «борцах за свободы». Дружище! Открой глаза! То, что мы имеем в нашей обложенной державе – не либерализм, а самый настоящий либерастизм, прости Господи! Одна престарелая либерастесса говорит, что Сибирь надо бы отдать в хорошие руки! Мы, мол, не в состоянии её обслуживать. Типа, русские, кроме как гадить – ничему не обучены. Сибирь - «правильным людям»! И всем будет счастье! Это в смысле тем, кому отдать надо. А вот кто сейчас гадит на этой территории - они и не человеки как бы. В лучшем случае – биомасса, или как говорит другая либерасточка помоложе: «генетический мусор»… Без комментариев. Не стоит развивать эту тему. Как говорится – не здесь и не сейчас.

В тоже время, консерваторы вряд ли пометили красным день, когда трону императора и самодержца Всероссийского был коленопреклонён Мальтийский орден. И, тем не менее, Александр Павлович стал его протектором в 1801 году. Но объективно нельзя не восхититься историческими свершениями, пришедшимися на двадцать четыре года правления императора Александра I. В 1809 году, в результате победы русского оружия в войне со Швецией, к Российской империи присоединена Финляндия. 1812 году, Бессарабия отошла Русской короне. Блистательная победа над Наполеоновскими ордами в Отечественной Войне 1812 – 1814 гг. возвысила Александра Павловича над всеми правителями Европы. Он стал одним из руководителей Венского конгресса и организатором и основателем Священного союза. 1815 году, Бывшее герцогство Варшавское, стало провинцией Российской империи. В годы правления внука Великой Екатерины, многие переселенцы «из земель басурманских» осели на Кавказе. Уходя от европейской нищеты, немцы из Германии, Швейцарии и некоторых иных стран стали основателями трудолюбивых процветающих колоний на юге богатой Российской Империи. На благодатные Кавказские земли подтянулись из других районов Руси-матушки и многие переселенцы, времён властвования Екатерины Алексеевны. Ремёсла, сельскохозяйственные и промышленные технологии, опыт рачительного ведения хозяйства пришли вместе с этим трудолюбивым народом, закрепляя порядок на окраинах империи. Поколения сменяли друг друга. Многие семьи сохранили обычаи, веру и язык своих предков. Возникали и смешанные браки, где сохранялось лютеранство. Но случалось и так, что православие становилось осознанным добровольным выбором того или иного рода с немецкими корнями. II.Здорово, что мы с тобой окончательно перешли на «ты». Как - будто убрали посредников, мельтешащих между нами. А то - «Вы… вы…». Так и завыть недолго. Ха-ха! Шучу, конечно. Пока мы высоко над землёй - смотри! Возьмём отправной точкой север Швейцарии, и проложим линию через Варшаву и через Щёкино, близ Ясной Поляны, до посёлка Орлово-Розово, в Сибири. Теперь наложим на неё отрезок, от Кавказского узла Ставрополья до стольного града Москвы - через Конь-камень, у слияния Красивой Мечи с Доном. Видишь! Получилось вполне чёткое начертание креста. Это к тому, друг мой, что у каждого свой крест, а порой и кресты, в их земной жизни… Изойдя из «немецкой Швейцарии» в Поволжье, при матушке Екатерине, Швагеры, в конце пути, осели на Кавказе, в годы правления Александра Павловича. В благодарность к земле, принявшей их стали писаться Швагерусами. В 1924 году, в семье немца Юлия Рудольфовича Шва;герус и ставропольской казачки Мокроусовой Татьяны Ивановны родилась дочь. Крестили в православной вере. Нарекли Ольгой.

В 1907 году, в Варшаве, в семье дворянина, военного инженера Максима Максимовича Талько и польской красавицы Елены Андреевны родился сын. Был крещён в православной вере и наречён Владимиром. После революции 1917 года семья переезжает в Москву. Рождается приемлемая для новой власти «родословная», с привязкой к Малороссии. В 1937 Владимир Максимович, по настоянию родителей, закрепляя легенду, меняет фамилию. Отныне и навечно, он - Тальков. Крестные пути Ольги и Владимира соприкоснулись в «кандальном поселении» Орлово-Розово, Чебулинского района, Кемеровской области. Статья 58-я… Что тут ещё скажешь… Здесь, в сибирской глуши, руками ЗК и по промыслу Господа, сотворился деревянный театр. Миниатюрная копия Мариинки стала «лучом света в тёмном царстве» для заключённых. На сцене, над звоном кандалов, повстречались и навечно соединились души Ольги Юльевны Шва;герус и Владимира Максимовича Талькова. Здесь же, в Сибирской глуши, родился Владимир Владимирович Тальков. Ольга освободилась на два года раньше мужа. По его освобождению, в деревне Грецово (разрешённом месте поселения), близ города Щёкино появился на свет будущий поэт Земли Русской, Игорь Владимирович Тальков.III.Эх, махнём на секундочку в славное советское прошлое. 19 мая 1974 года. На крыше железнодорожного вокзала «Южный», города Ташкента, несколько прапорщиков, под командой майора Юрьева Василия Андреевича, «выгуливают», до утреннего поезда во Фрунзе, сто пятьдесят, слегка хмельных, возбуждённых призывников. Ещё не солдаты, уже не гражданские, в ожидании начала службы, парни знакомятся, братаются, почти не таясь, выпивают за вечную дружбу. Молодые, крепкие, без пяти минут защитники Отечества, сыны земли Тульской – будущее Страны Советов! Звенят струны танбуров и рубабов, флейтообразно, по восточному колоритно, заливается най. А ещё ритмичные звуки дойры и поющие, звонкие детские голоса. Советский Узбекистан. 19 мая. День пионерии. Праздник. Тепло. Воздух звеняще-прозрачен, хотя и наполнен запахами восточных яств. В необозримой дали, сказочной стеной миража, повис выше линии горизонта заснеженный Большой Чимган. Здесь твой скромный слуга знакомится, чтобы связать себя более чем сорокалетней дружбой, с Вовкой Тальковым – балагуром, поэтом, боксёром, актёром и просто классным парнем. Нам по двадцати одному году. Мы не зелёные восемнадцатилетние салажата, не имеющие даже начальной военной подготовки. Весь мир перед нами. Комсомольцы… Но снами Бог! И так два года - рука об руку, спина к спине, при случае. Призывались и демобилизовались в один день и час. Встретили дембель: я – в должности старшины роты, Владимир Владимирович – в должности командира взвода. Служили на берегу озера Иссы

www.chitalnya.ru

Книга "Камень-уголье" из жанра Роман, повесть

Авторизация

Поиск по автору

ФИО или ник содержит:

Поиск по серии

Название серии содержит:

Поиск по жанру

  • Деловая литература
  • Детективы
  • Детские
  • Документальные
  • Дом и Семья
  • Драматургия
  • Другие
  • Журналы, газеты
  • Искусство, Культура, Дизайн
  • Компьютеры и Интернет
  • Любовные романы
  • Научные
  • Поэзия
  • Приключения
  • Проза
  • Афоризмы, цитаты
  • Военная проза
  • Готический роман
  • Зарубежная классическая проза
  • Историческая проза
  • Классическая проза
  • Классическая проза XVII-XVIII веков
  • Классическая проза ХIX века
  • Классическая проза ХX века
  • Комиксы
  • Контркультура
  • Магический реализм
  • Малые литературные формы прозы
  • Рассказ
  • Роман, повесть
  • Русская классическая проза
  • Советская классическая проза
  • Современная русская и зарубежная проза
  • Средневековая классическая проза
  • Фантасмагория, абсурдистская проза
  • Экспериментальная, неформатная проза
  • Эпистолярная проза
  • Эссе, очерк, этюд, набросок
  • Другая проза
  • Религия и духовность
  • Справочная литература
  • Старинная литература
  • Техника
  • Триллеры
  • Учебники и пособия
  • Фантастика
  • Фольклор
  • Юмор

Последние комментарии

Галина К. Ненужный (СИ)

 Спасибо автору. Книга интересная,читала не отрываясь.

Sanata
Lana55
valyavik Тринадцатый принц Шеллар

 Почитать можно один раз, без восторгов.Отбор здесь своеобразная игра на выживание, и каждое задание дает ответ на одну загадку,зарождение любви не чувствовалось,не хватило плавности сюжета. 

valyavik Тринадцатый принц Шеллар

 Почитать можно один раз, без восторгов.Отбор здесь своеобразная игра на выживание, и каждое задание дает ответ на одну загадку,зарождение любви не чувствовалось,не хватило плавности сюжета. 

cherry_ice Всего один поцелуй

История любви с противостоянием главных героев. Понравилась, осталось приятное "послевкусие"))

Мотылёk
 
 

Камень-уголье

Камень-уголье Автор: Губин Леонид Иванович Жанр: Историческая проза, Роман, повесть Год: 1981 Добавил: Admin 22 Ноя 15 Проверил: Admin 22 Ноя 15 Формат:  DJVU (7583 Kb) Скачать бесплатно книгу Камень-уголье

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Исторический роман о жизни и деятельности Григория Капустина - первооткрывателя угольного Донбасса. События происходят в 20-30-е годы XVIII века. Автор раскрывает зарождение капиталистических прозводственных отношений на юге страны, стремление Петра I к экономическому могуществу России.Книга открывает малоизвестную страницу нашей истории.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Похожие книги

Комментарии к книге "Камень-уголье"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Журнал «Урал» - Ольга Маркова - Кликун-камень

1 Отец приказал не пускать богомольцев «на постой», держать калитку на запоре, не откликаться, если раздастся стук в окно, не выглядывать. Дом стоял на пригорке, у самого тракта. Стучали в окно часто. Иван не понимал, есть ли плохое в том, что люди тысячами стекались в Верхотурье. Даже на него, тринадцатилетнего мальчишку, они глядели с мольбой и печалью, как будто пришли сюда просить о помощи не бога и не Симеона Праведного, а его, Ваню Малышева, сына железнодорожного возчика. По утрам, когда падал зазывающий звон с колоколен и богомольцы шли по улицам к монастырю, отец запрягал мохноногого Рыжика в большую телегу, чтобы ехать к железнодорожной станции собирать шлак и мусор около депо и увозить его на свалку. Мать всякий раз ворчала: — Хоть бы лоб перекрестил... Отец хмуро продолжал свое дело. Иногда огрызался: — Я много лет лоб-то крещу, все телегу на железном ходу выпрашиваю... Как перетрется деревянная ось, я опять глаза к небу, опять жду... А бог-то за мои кресты даже плетеного коробка не отвалил... И не вздумай богомольцев на квартиру пустить: выгоню! От бездельной жизни сюда таскаются. Но когда освобождались из тюрьмы заключенные и шли по тракт) к станции, отец выходил на улицу, заговаривал с ними, мать пекла свежий хлеб, варила большой котел щей. От освобожденных можно узнать много интересного: за что попал s тюрьму, сурово ли держали там, как думает каждый жить. Вот и в этот день отец зазвал одного такого в дом, усадил за стол. Босые красные ступни гостя покрыты струпьями и грязью, почти посинели от холода. У него вдавленный лоб и круглые .глаза. Широкий насмешливый рот скрадывал неприглядные черты; видно, что человек этот умен и осторожен. Отец подкладывал ему куски, жаловался на то, что телега у него на деревянном ходу. — Много не заработать тебе на деревянном-то,— соглашался тот. — Каждый день — пять верст до станции да пять верст обратно... — все более мрачнея, говорил отец.— Вот за прошлый месяц я что купил? Мешок овса, сапоги вот сыну... На жизнь-то и осталось всего-ничего... — Да-а, плохи заработки... плохи! Зато богатеи живут! — А ты за что сидел-то? — допытывался отец. — А вот за то и сидел... Из Златоуста я. Слыхал про нас? В марте еще прокатка забастовала, а потом и весь завод. Жить нам совсем уж стало плохо... Уж так плохо, не приведи бог! Нанимали нас, как скот, нисколько не лучше! Мы уполномоченных к хозяину послали, а их арестовали... Ну, мы, конечно, и потребовали их освободить. Так ведь отказали! Тогда мы тюрьму чуть не разнесли, потому что за зря людей туда бросили! Полицейское управление осадили... Уфимский губернатор, Богданович — фамилия, пообещал нас выслушать на другое утро. Обрадовались мы, думали, что теперь уж товарищей вызволим! А пришли, губернатор приказал в нас стрелять! Ох, и 'положили головушек! Человек семьдесят. И дети! И бабы! Отец побледнел. Мать вздохнула и прошептала Ивану: — Шел бы ты, Ванюша, на улицу, погулял! Она не позволяла сыну слушать такие разговоры. Фыркал, отдувался в стойле Рыжик, глядя  ореховым глазом на Ивана. Они друзья. Зимой мальчик устилал стойло соломой, покрывал рваным байковым одеялом спину Рыжика; летам часто купал лошадь в реке, сидя верхом на ее твердой красной спине. Рыжик осторожно входил в холодную воду. Слыша, как ездок взвизгивает, Рыжик все бережливее уносил его вглубь. Обратно же несся, шумно разбивая грудью реку. На берегу стряхивал с себя остатки воды, обдавая одежду маленького хозяина блестящими брызгами. В глазах Рыжика, казалось, было веселое озорство. Сейчас, увидев Ваню во дворе, Рыжик втянул в себя теплый, молодой воздух. — Все понимаешь! Весна. Лес за огородами дышал утренним светом, свежестью; небо легкое, пушистое. Нарастала воробьиная возня. Давно пора прилететь скворцам, а они где-то медлили. Шершавый скот, обессилевший за зиму, слонялся по дорогам. С завалины под окном слышно каждое слово, сказанное в избе. — Меня-то за что посадили?— говорил гость сиплым простуженным голосом.— За «Искру»... — Что же, не ту зажег?— спросил отец. — Не тому читать ее дал... Знаешь, как ее истребляют? Ленин ведь ее пишет, вот и не любо кое-кому... Имя заинтересовало Ивана. Он хотел знать, что это за «Искра», кто такой Ленин, почему за «Искру» садят в тюрьму. — Анна, не припрятан ли у тебя какой старый пиджачишка или штаны?.. Одеть бы человека...— попросил отец. Штаны, рубашка или пиджак всегда находились. Мать копила старье, случалось, покупала его на рынке, чтобы помочь таким вот нечаянным гостям. Гость в избе переодевался, довольно покашливал. Голос его повеселел: — Может, на ноги что-нибудь найдется, люди добрые? Без обуви я... Иван поглядел «а свои ноги, обутые в новые «навырост» сапоги. Их недавно привез отец и торжественно сказал: — На дороге у зайца отнял... Часто раньше он привозил сыну «заячьи гостинцы», но таких еще не было... А идти арестанту далеко, тяжело босиком. Может, и ночевать придется под небом, не согреться... Чтобы купить эти сапоги, отец каждый день собирал и возил шлак. Как бы ни возражал себе Иван, босые ноги арестанта, сбитые, покрытые струпьями, стояли перед глазами. «Спустит их совсем... болеть начнут, а в тюрьме и без того настрадался...» Когда Ваня вбежал в избу и протянул сапоги гостю, тот обрадовался: — Как раз по мерке! Вот спасибо... Теперь я до дома доберусь,— легко надел сапоги, притопнул, почему-то поглядел на себя в стертое зеркало, погладил впалые щеки. Бросив взгляд на родителей, Иван понял, что поступил неправильно: брови отца тяжело нависли. Они росли двумя взъерошенными кустиками. Когда политический ушел, отец с обидой спросил: — А сам в чем ходить будешь? — Босиком, лето пришло. — А осенью? Сапоги-то я тебе купил с запасом, на три года должно хватить... Ничему же ты цены не знаешь. За сына заступилась мать: — Сам заработает... Купим. Иван после окончания городского училища служил писцом в военном присутствии, приносил в дом деньги и гордился этим. Отец замолчал. С улицы несся разноголосый благовест. — Поет Верхотурье на все голоса!— умиленно прошептала мать. Иван знал, что говорит это она, отвлекая отца от нараставшего в нем гнева. Он и сам робко спросил: — А почему наш город Верхотурьем называется? Отец удивленно вскинул брови, сухо ответил: — В верховине реки Туры вырос...— и продолжал,  смягчаясь: — Раньше здесь вогулы жили, и город назывался Нером-Кар, потому и речка, что впадает в Туру недалеко от города, Неромка называется. Сколько былей скрывал отец в своих усах! Он любил рассказывать их и скоро забыл о сапогах. Всю весну Иван ходил босиком. Прямые немощеные улицы сбегали с пригорков к центру. Неплотные кварталы разбивались пустырями; домишки небогатые, деревянные. Только центральную площадь окружали большие храмы и монастырь, да на окраине городка широко раскинулось белое здание каменной тюрьмы. Далеко, за крутым изгибом реки, как пугало, стоял Камень-Кликун. Его все в городе боялись. Говорили, что Камень тот разговаривал всякими голосами, и все подозревали, что в нем чертова сила. Темные, как тени, монахини в клобуках скользили по улицам. Степенно двигались к монастырю старцы. Солнце утонуло в реке, вызолотило ее до дна. Мальчик лег на берегу, достал из кармана книгу, которую начал читать несколько дней назад, и порадовался тому, что еще немало страниц осталось до конца. Книги ему привозила сестра. Мать ворчала, что книжки отдалили парнишку от сверстников, что ему неинтересны обычные мальчишеские шалости. — Только и толмишь стишки! А эта вон какая толстая книжка! С ума сойдешь, в голове все перепутается. С товарищами раздружился. Раньше бывало, и в бабки играл, змея пускал. Побегай на улице. Иван представил, как это он побежит по улице, и рассмеялся. С товарищами неинтересно, они все еще маленькие. И напрасно беспокоится мать, что у него все перепутается в голове. Он помнил и читал наизусть целые страницы, например: «Наше дело свято и справедливо и не умрет с нами. Путь к победе ведет по крови: только благодаря самоотвержению и жертвам торжествуют великие идеи. Мужественная и почетная смерть лучше постыдной и гнусной жизни. Погибнув, мы оставим нашим потомкам окрашенное нашей кровью наследство мести и победы, знамя свободы и равенства. Братья, не отступать ни на шаг! Победа или смерть!»... Это из «Спартака», из той толстой книги. Он представлял себя отважным гладиатором. Это он увлекает за собой боевые полки и кричит: «Победа или смерть!» То видел он себя Тарасом или Остапом Бульбой. А что? Он сможет храбро бороться и умереть за правое дело, если придется. Книга «Тарас Бульба» подарила ему не один час счастья и горя: смерть Тараса и Остапа, и даже Андрея, казалось, обрекла его на страдания.

После смерти Бульбы невозможно было разговаривать или думать о мелких житейских делах. «Хоть бы кто-нибудь остался в живых!» — подумал тогда Иван и сказал матери: — Мама, а Остап Бульба жив остался! Совсем у смерти был, но Тарас сам спас его! Анна Андреевна лукаво улыбнулась: — Ну и слава богу! Только помнится мне, что не остался он в живых... Читала я эту книгу. — Остался! Ты забыла! Мать в ласковой печали пригладила его волосы. По улице мимо окоп вели группу арестантов. Звенели кандалы. — О, господи, прости мои прегрешения! — вздохнула Анна Андреевна. Какие у нее прегрешения? Ивану хотелось спросить об этом, но глаза матери, вдруг ставшие сухими, горящими, испугали его. Испугал и шепот: — Бог, ты видишь? Припомнив это сейчас, Иван шепотом спросил: — Видишь или не видишь, бог? ...Ночью раздался в окно громкий веселый стук. — Маша приехала! Враз все поднялись, засуетились. Маша, сестра Ивана, учительствовала в церковноприходской школе недалеко от Надеждинска. Она приехала на каникулы. Озорно оглядела брата и протянула: — У-у, как же ты вытянулся, Ванюша! Да тебе ведь нынче тринадцать! А ноги-то, ноги почему в ссадинах? Отец пробурчал: — Доброту свою тешит! Арестанту босому сапоги отдал. Маша. Румяное лицо, густые ресницы. От ее волос Ивану не хотелось оторвать взгляда: они так бурно вились, что их трудно было вплести в косу. Налитые губы всегда готовы к улыбке и к песне. Говорили, что Иван похож на сестру, не он этому не верил: уж очень сестра была красива. Маша привозила в дом покой, мир и новые песни. Они были печальные, длинные — о тяжелой жизни, о притеснениях и изменах. Иван слушал, не дыша. А в голове неслись мысли, перегоняя друг друга: «Что бы такое сделать, чтобы всем жилось легко, чтобы никто никого не боялся». Он немедленно усваивал напев любой песни, его голос выделялся среди других. — Прямо соловей...— часто вздыхал отец, удивленно разглядывая сына. Сестра с матерью рукодельничали под песни. Верхотурье славилось рукодельницами. В женском монастыре держали даже специальную школу. Узоры матери ложились на полотно неожиданными и интересными сказками: то красавица-русалка заманивала в волны молодого ухаря, то леший, сидя на суку большого дерева, лукаво следил за монашкой. Сегодня только отец уехал на работу, Анна Андреевна впустила в дом богомолку. Молодая чернобровая, с рябым скорбным лицом женщина спросила, не найдется ли недорого угла на неделю. Анна Андреевна замахала руками: — Что ты, милка моя! Сам-то у меня богомольцев не любит! — Что нас не любить? Не от радости на богомолье идем... Муж пьет... Меня чем попало хлещет. Живого места на мне нет... все изрешечено. Раз пять я в мертвых была. Вот и пришла поклониться заступнику. Святой воды принесу в туесочке, напою мужика тихонько, может, опамятуется... А «е то... слыхала я, здесь камень говорливый есть... нечистая сила в нем с монастырской борется... Святой Симеон не поможет, на тот год к камню пойду... Мать всхлопнула руками: — Грех-то! — А мне уж все равно! — всхлипнула богомолка.— Только, говорят, ночью к камню тому пробираться надо... и одному. Страшно... «Камень-Кликун! Сколько о нем разговору! Обязательно я должен пойти к Кликуну ночью, проверить, так ли все, как болтают»,— пронеслось в голове Ивана. Маша оторвалась от вышивки, тронула его за плечо: — Пойдем-ка, Ванюша, на воздух. Гряды в огороде были недавно вскопаны и засажены. По черным-бороздам прыгали галки. У прясел голые рядки малины. Только на тополе, который стоял у бани, лопались рыжие почки, да трава под ним уже проклюнула землю. Маша недовольно проворчала: — В Кликуне «нечистая сила»! Наговорят семь верст за; околицу...— помолчав, тихонько затянула: Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль… Иван лежал рядом, вперив в небо глаза: так бы и слушал; и слушал. Машу. Но она оборвала песню, задумчиво сказала: — Ко мне ученичку приводят домой, она глухонемая... — Как же ты ее учишь? — А вот так,— Маша быстро начала выделывать пальцами какие-то выкрутасы, соединяла их, опускала, тыкала ими, указывая себе на глаза, на нос, на брови, на рот. Иван с удивлением следил за ней. — Ну, и что это? — Это я сказала тебе, что небо сегодня очень красивое! — А как ты научилась так говорить? — Мать девочки меня научила. — А я смогу? К ужину они опоздали. За столом, время от времени колдуя пальцами, молча смеялись. Анна Андреевна испуганно следила за ними, Михаил Васильевич же сказал: — Я вот возьму ремень, допредставляетесь, артисты полоумные! Они прыснули, но немой разговор прекратили. После ужина Иван тихо выскользнул из избы. В сенях натолкнулся на сестру. Та подозрительно оглядела его: — Далеко ли собрался? Маша добрая. В ее веселых глазах всегда искрится смех. Ей можно доверить любую тайну — не выдаст. — К Кликуну... — Не боишься? — Боюсь... Богомолка сказала: надо одному идти. Ты, Маша, не говори никому. — Не скажу. Тепло, босые ноги не мерзнут. Осталось пройти пустырь, заросшие репейником и крапивой. Здесь ночь полна запахов. Спящие ягнята теснились на узкой тропе. Уже слышен плеск воды. Кликун выступает на белесом небе темной глыбой. От него идет неясный шум. Иван присел на сухую землю неподалеку и сразу же вздрогнул от отчетливого и очень близкого звона: «Дзинь!» Так звенят кандалы на заключенных, когда тех ведут на работу в монастырь и обратно, в тюрьму. Вот послышалось шлепанье многих ног, чей-то вздох: — Покурить ба... И громкий оклик: — Замолчать! И снова топанье ног по дороге и равномерное и частое: «Дзинь! Дзинь»! Иван до боли в глазах глядел в темноту: вот-вот и пойдут и пойдут из каменной глыбы арестанты. Но Камень стоял недвижимой гранитной стеной. Снова громкие шорохи. Женский нежный голос произнес в темноте: — Грешница я, Федя... Приехала Симеону Праведному поклониться, а так грешу! И строгий ответ: — Симеон Праведный небось тоже грешил... — Ой, что ты! — А ты не знала? — Да куда ты меня ведешь?! — От глазу подальше! Эх, зазноба! Ясные шаги перебила одинокая песня: На зеленой луговине Горит печальная луна... Песня была так хороша, что Иван замер: вот сейчас голос продолжит ее, и случится чудо. После такой песни обязательно случится чудо. Но не в песне прозвучал тот же мужской голос, а в отвратительной брани; и снова шаги, шаги шлепают по дороге и стихают. Прогромыхала телега, раздался удар кнута и унылый оклик возницы: — Но-о, сонная! Звуки неслись именно от Камня: город был за версту, ближе не проходила никакая дорога. Камень пугал тайной. Его далеко обходили и объезжали. Снова он выбросил злобную брань: — У тебя хайло-то горит, так заливай его сивухой, а не греми! Нежно и совсем близко прозвенели часы. «Как есть с колокольни храма Николая-чудотворца». Сразу же Иван услышал осторожные шаги. Они слышались за спиной, отчетливые, легкие. Казалось, рядом кто-то остановился, затих. Иван приник к земле, зажмурился, боясь шелохнуться. Камень заговорил снова. Не заговорил, а нестройно загорланил песню в несколько голосов. Забренчала балалайка. Только этот шум начал затихать, как тихий, проникновенный мужской голос произнес: — Так верую, так верую я, что видит господь бог муку нашу и поможет нам! —И отчаянно выкрикнул: — Кто-то же должен помочь нам! Раздался истошный женский крик: — Спасите! Звуки ударов, стоны, визг, мольба, полная отчаяния и боли: — Помогите, люди! Ох, не бей, Климушка! Не бе-ей! Камень кричал, взывал о помощи, пел, бил. Камень жил страшной жизнью, вещал и смеялся. Иван, собравшись с силами, вскочил и бросился по тропе к городу. Он слышал за спиной шаги, будто гнался за ним кто-то, пытаясь схватить. А Камень продолжал стонать и хохотать. За поворотом дороги Камень смолк. Иван словно провалился в тишину ночного города, и это было так же страшно, и он упал. Кто-то легко пробежал мимо. Рассвело, когда мальчик вернулся домой. В сенях его опять встретила Маша. — Был? Иван, продолжая дрожать, ткнулся ей в грудь. Она тихо провела его в чулан с маленьким окном, выходящим в кухню, где Иван спал, уложила в постель. Он поймал ее руки и, задыхаясь, спросил: — Что же это, Маша? Где же в Камне люди? Голоса, драки, убийства... все в нем есть... — Отражает... Резонанс называется... Я тебе когда-нибудь расскажу... А для чего ты пошел? — Надо же понять! — выкрикнул мальчик и смолк, увидя репей на подоле платья у Маши. Сестра, проследив его взгляд, оборвала репей и улыбнулась. Не успел уснуть Иван, как отец начал собираться на работу. Женщины звенели посудой в кухне, готовя завтрак, тихо переговариваясь. Услышал Иван, как Маша произнесла: — Ванюшку учить надо: умный растет... — На какие вши? — прозвучал угрюмый вопрос отца. — Все равно — надо. Пытливый он. Помогу же! — Смышленый,— согласился отец.— Только уж больно сердобольный. Доброта его и погубит. Тебя выучили и — ладно. А он пусть семье помогает. Он уже сейчас восемь рублей в дом приносит, шутка ли? Иван вышел из чулана. Мать, стоявшая у печки, с доброй счастливой улыбкой притянула сына к себе, пригладила на его лбу кучерявый вихорок. Мальчик сказал упрямо: — Все равно уеду учиться... Я все должен узнать...

2 Осенняя слякоть и мокреть не мешала бродить по городу. Пермь, с ее Камой в высоких крутых берегах, с баржами, с запахом пеньки и смолы нравилась Ивану. Рыдая, пролетали косяки журавлей. Во все стороны, то вниз, то вверх уходили улицы, мостик через реку Иву гудел под ногами, как колокол. По косогору развернулись одноэтажные деревянные дома с палисадниками. Поздно возвращался Иван на квартиру к старому бобылю — учителю, который сдавал ему маленькую комнатенку. Остальные две комнатки — спальня учителя и столовая, она же и библиотека — тоже были маленькие, как клетушки. Окна покосились, скрипел изношенный пол, мебель обветшала и тоже скрипела. Время вывело на ней глубокие узорчатые канавки. Учитель всегда встречал мальчика приветливо: радовался, что в доме теперь есть человек. Высокий, седой, он то и дело потирал выпуклый ребристый лоб или собранный в мелкие складки рот. В этот вечер учитель, сидя на кухне, стряпал пельмени. На нем был полосатый красный фартук, на коленях стояло корыто с рубленым мясом. — Нагулялся? Садись помогать. Сегодня у меня праздник! Не решаясь опросить, какой праздник, Иван вымыл руки, сел и начал екать сочни для пельменей. Кирилл Петрович без умолку говорил: — Пельмень — на языке коми — хлебное ухо. Точно подмечено, правда? Значит, знакомишься с городом? Хорошо. Любознательность в человеке — отменное качество... Иван уже понял, что учитель одинок, несчастен, поэтому говорит много и долго, и слушал его с жалостным вниманием. — Сегодня к нам в гости придет одна женщина необыкновенной душевной красоты, Надежда Васильевна... Наденька...— голос Кирилла. Петровича молодо зазвенел, лицо покрылось розовым налетом, восторженно заблестели глаза. Иван уже знал, что Наденька — это купеческая дочь, насильно выданная замуж. — Несколько раз, мальчик, собирался я уехать отсюда, но дурно живет Наденька... Пьет ее муж, иногда и рукам дает волю... Нельзя оставлять ее... Столько было муки в голосе учителя, что Ивану хотелось что-то сделать для него, утешить, помочь. Наденька опаздывала. Кирилл Петрович рассеянно прошептал, разжигая очаг: — Неужели опять он буянит? Желая его отвлечь, Иван тихонько затянул, прислонившись к косяку: Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль... Кирилл Петрович неожиданно подхватил: Колодников звонкие цепи Взметают холодную пыль... И выкрикнул: — Оказывается, мы поем, молодой человек! Вот Наденька обрадуется! — А я думал, что эту песню только сестра моя знает...— задумчиво произнес Иван. — Нет, мальчик, эти стихи написал Толстой Алексей Константинович лет тридцать назад, и напечатаны они в «Вестнике Европы»... Наденька не пришла. Пельмени ели одни в унылом молчании. Стены столовой были завешены репродукциями. — Крамской! Поэт печали! А вот это Репин, «Бурлаки»,— неожиданно заговорил учитель,— писано здесь, около Перми. Это не картина, а крик! — Кирилл Петрович иногда говорил странно и непонятно. Иван думал, что на учителя «находило».— А вот Пукирев «Неравный брак». Смотри, как невеста заплакана, как стар и злобен ее нареченный, а сзади, видишь — это тот, кто ее любит и кого любит она...— голос учителя начал дрожать, прерываться. Пукирев был любимым художником Кирилла Петровича, и он подолгу стоял перед репродукцией и тяжело о чем-то думал. Рама картины была обвита черным крепом. Так же неожиданно учитель смолк. Перед сном Иван подумал: «Почему же не пришла Наденька? Наверное, красивая, ясноглазая, как Маша...» Он рассмеялся, потеребил нежный чуть пробивающийся пушок над верхней губой. «Наденька, наверное, очень красива... с черными волосами и с голубой лентой на голове...» Утром рано Кирилл Петрович куда-то исчез. День был воскресный, слышался благовест. Свежестью и белизной веяло от окон. На улице косыми полосами падал снег. Иван весело вскочил с пастели, оделся, намереваясь бежать к Каме, но, как всегда, в столовой остановился перед книжными полками. Хорошо бы прочитать все книги! Но почему часто в книгах герои страдают безвинно, гибнут, кончают самоубийством, и так мало бывает на страницах книг счастья! Иван достал потрепанную книгу, и тихая радость овладела им: «Овод»! Быстро вошел Кирилл Петрович, румяный, оживленный. — Пожаловала матушка-стужица! А ты интересуешься «Оводом»? — Я читал эту книгу. Сейчас просто вспоминаю... — Так вот: Наденька к нам вчера не пришла потому, что полицией были оцеплены улицы: снова забастовала Мотовилиха. И Наденька не могла пройти. Я ее в церкви подкараулил... Мы с ней часто встречаемся в церкви,— сообщил Кирилл Петрович. — Почему же забастовала Мотовилиха? — Э-э, мальчик мой, она ото всего может забастовать... Кризис. Знаешь, что это такое? Кризис всю промышленность в России сжал клещами, не одну Мотовилиху! Безработица! Заводы закрываются! Кстати, и в Верхотурье твоем была забастовка, когда ты еще был дома. Ты об этом знаешь? — Богомолки бастовали? — шутя спросил Иван, но внутренне весь вздрогнул: как же он не знал о забастовке?! Кто бастовал? Чего добивались? Спросить неловко и стыдно! «Живу, как маленький!» Кирилл Петрович подтвердил: — Маленький ты еще... Иван мысленно согласился: «Да... хоть уже год зарабатывал деньги! Вот сейчас учусь на курсах учителей сельских школ, а живу на шее Маши. И два года ученья буду болтаться на ее шее, как гиря!» Кирилл Петрович продолжал говорить о забастовках: по слухам, они вспыхнули на Боткинском заводе и в Златоусте. — Народ не знает, что за заводским начальством стоит полиция, губернатор и министры, и сам... царь... — А вы знаете? — На митинге слышал. — А там говорят, что надо их всех смести? — эта мысль показалась Ивану гак проста, что он обрадованно повторил: — Конечно, надо так и сделать! Только — куда их деть? Учитель, растягивая слова, отрицательно покачал головой: — Я тебе не говорил, что их надо смести... я даже этого не думал, я не борец... нет... Об этот орешек многие зубы пообломали... Учитель снял со стены гитару, перебрал струны, тихонько запел: Соловьем залетным Юность пролетела, Волной в непогоду Радость прошумела... В дрожащем голосе была тоска. Иван подумал о Наденьке. Образ ее давно сложился: высокая, с большими черными глазами, как Джемма из «Овода». Сердце Ивана сжалось от предчувствия большой радости, которая уже сейчас порой охватывала его и которой он не мог найти названия. На курсах в парте Иван нашел листок, прочитал и еще раз прочитал, стараясь понять. Почему-то он решил, что этот листок запретный, и быстро оглянулся. За ним следил Юрий Чекин, соученик, белобрысый, с тонким носом. Стараясь не показать волнения, Иван спрятал листок в карман я улыбнулся. Юрий тоже улыбнулся ему. После уроков они вышли вместе. Юрий спросил: — Погуляем? Забегу домой, кусок в зубы и — айда! И тебе принесу...— Голос его сорвался, дал петуха. Снег лежал у изгородей, кучками прилип к крышам домов, серел в канавах. Ивану дышалось легко. Юрий, не таясь, громко сказал: — Ты прочитал сегодня о том, что три дня назад в Петербурге царь расстрелял мирную демонстрацию рабочих... — Это все правда? — Так говорится в листовке... Словно наяву Иван увидел надежду и мольбу в глазах людей. Люди несли хоругви. Матери поднимали на руках детей. А их убили. Юрий продолжал: — Это случилось 9 января. 9 января — навеки день позора царя. Давай размножим эту листовку. Нам надо много таких листовок...— онемевшее от мороза лицо Чекина было багрово. — Откуда этот листок в парту ко мне попал? — недоумевал Иван. — От партии социал-демократов,— гордо ответил Юрий. Иван, чтобы не показывать товарищу своего невежества, не спросил, что это за партия. Он понимал, что слова листовки — справедливые слова, и предложил: — Пойдем ко мне и сразу начнем. Уединившись в комнате Ивана, они до полуночи переписывали листовку. Чувство отваги переполняло обоих. Теперь ежедневно друзья бродили по городу и где-нибудь обязательно наталкивались на толпу рабочих, перед которыми какие-то люди рассказывали о приказе царя стрелять в мирную демонстрацию, о том, что необходимо требовать от заводчиков восьмичасового рабочего дня, повышения заработной платы. Ивану казалось, что говорят так смело только потому, что прочитали их листок, который они ночью расклеили на заборы. Юноши весело переглядывались. А увидя на заборе свежую листовку, снимали ее, прятались в комнатке Ивана, переписывали, а ночью расклеивали на заборах. Листовки не всегда были понятны Ивану. То призывали к восстанию: Иван вспоминал Верхотурье, Кликун-Камень, который отражал кандальный звон, вспоминал арестанта со вдавленным лбом, которому отдал сапоги, и уверенно выводил: «Долой самодержавие!», «Долой царское правительство!». А то вдруг листовки звали всех к примирению: «Довольно крови!» — и это также казалось ему правильным. Но как прогнать царя без крови? «Небось уцепится за трон, с места не сдвинуть. А жандармы убивать рабочих пойдут...» От противоречий кружилась голова. Иван стыдился своего невежества. По-весеннему грело солнце, пробуравливало сугробы. Плотно слежавшийся снег словно подтаивал, и снизу кое-где сверкали первые лужицы. Голые деревья качались под ветром'. Слышался крик птиц над бурой, словно вспотевшей, землей. Где-то здесь, недалеко, в Мотовилихе, сейчас идут митинги, открывают людям глаза. Трудно разобраться Ивану в том, что слышал он. Одни выступали за диктатуру пролетариата, другие — против. Этих людей, которые были против, называли меньшевиками. Иван исхудал и вытянулся. Кирилл Петрович как-то оказал: — Много занимаетесь с Юрием... Тебе, Ванюша, надо больше быть на воздухе, больше спать...— и уныло добавил: — А у меня другие заботы. Наденька прибегала... Ее муж снова пьет... И плачет она, бедная, плачет! Иван долго лежал в постели, вперив глаза в потолок. Образ черноволосой Наденьки плыл перед ним. Отеческая забота Кирилла Петровича о ней волновала. «Хороший он... Надо мне непременно с ней познакомиться, она будет переписывать с нами листовки... Как могла она смириться со своим пьяницей?».

3 Кама вскрылась и смятенно хлестала желтыми волнами, прибивая к берегам щепу, какие-то доски, целые бревна. Майское небо лило на землю тепло. С зазеленевших улиц не хотелось уходить, Даже Кирилл Петрович чаще покидал дом, тщательнее брил дряблые щеки и одевался. Весна! Раз, уходя из дома, он торжественно предупредил: — Иду к одному коллеге. Будем знакомиться с уставом союза учителей... Мечтаем создать свой союз в Перми. Вернусь часа через два. Через два часа Кирилл Петрович не вернулся. Не вернулся он и утром на другой день. В тревоге Иван направился в училище. Однако уроков не было. Учащиеся бродили по зданию, не понимая, в чем дело. Никто из учителей не показывался. Кто-то рассказал, что накануне учителя просили губернатора разрешить им собрание. Тот отказал. Дом, где собирались учителя, оцепила полиция. Только утром они могли выйти и пробиться к дому губернатора. К ним присоединилась большая группа рабочих. Иван бросился на улицу. Учителя ходили по городу, распевая торжественно и слаженно: Отречемся от старого мира! Отряхнем его прах с наших ног! Учителя несли плакаты: «Долой самодержавие!» Кирилл Петрович шел в первых рядах, без головного убора, седые кудри развевались, пиджак был распахнут. Увидев Ивана, он крикнул возбужденно: — С победой, мальчик! Видимо, губернатор разрешил им собраться! Только ночью, идя с Кириллом Петровичем к дому, Иван узнал, что собрание так и не разрешили, что учителя не все протестовали. — Вот когда все поднимутся... все вместе, тогда всего добьются! — задумчиво произнес Иван и добавил:— Борьба за общее счастье — вот что главное в жизни! — Что ты? О чем? Иван радостно глядел на учителя, улыбался и молчал. Дома, стоя у стены, Кирилл Петрович начал читать стихи, покачиваясь, разрубая руками воздух. Голос гудел сильно и резко. Комнату, казалось, заполнили некрасовские мужики с котомками, пустившиеся на поиски счастливого человека, строившие железную дорогу: Да не робей за отчизну любезную... Вынес достаточно русский народ... Вынесет все — и широкую, ясную Грудью дорогу проложит себе. Год назад эти стихи казались Ивану простыми. Теперь же в них была для него сила, помогающая борьбе. — Поэзия! — учитель неловко улыбнулся: — Поэзия — это любовь к страдающему, обиженному человеку...— Кирилл Петрович пробежал по комнате, напевая: Вихри враждебные веют над нами... На другой день, вернувшись с курсов, Иван увидел учителя сидевшим у окна в пальто, в шапке, в калошах на старых ботинках... — Ждете Наденьку? — спросил Иван. — Жду ареста,— строго и гордо ответил тот.— Ночью полиция начала выдергивать людей, которые участвовали в учительском протесте... Я готов, раз я участвовал, я готов...— внезапно голос Кирилла Петровича пал до шепота: — Но если без меня придет Наденька, ты, молодой человек, успокой ее. Скажи, что я пострадал за правое дело...— глаза его увлажнились. — Да может вас не арестуют! — попробовал успокоить его Иван. Кирилл Петрович подскочил: — То есть как не арестуют?! Должны! Его не арестовали. Напрасно ожидая, он оброс седой щетиной и был, кажется, обижен, что его участия в демонстрации никто не принял всерьез. Минуло полгода. Опять из-за волнений в городе занятия на курсах прервались. Члены комитета партии большевиков Андрей Юрш, Александр Борчанинов прошли по цехам Мотовилихи, призывая рабочих бросить работу. — Хоть бы в лицо их увидеть, спросить, что надо делать. Мы с тобой только пишем прокламации!— ворчал Иван, идя с Юрием Чекиным.— Я во сне даже пишу: «Вместо игрушечной конституции потребуем демократической республики, которая обеспечила бы рабочему классу свободную борьбу за его мировую конечную цель — за социализм!» Давай поищем Александра Борчанинова. Может, и мы нужны будем, Юрка? Как всегда, бродя по берегу Камы, они зашли далеко, где не слышно городского шума. Юрий спросил: — Слыхал о Александре Лбове? Рабочий с Мотовилихи. Убежал от преследований в лес, сколачивает партизанский отряд. Не очень он грамотный. Только сельскую школу окончил. Отец его сотским был,— Юрий подтолкнул друга локтем.— Могу доверить тебе: хочу махнуть ко Лбову. Сосны в зыбком тумане, казалось, оторвались от земли и плыли по воздуху. Голубое солнце поднималось над притихшей землей. Хотелось глубоко вдыхать прозрачный воздух, смотреть и на сосны, и на солнце, запоминать. Взглянув на друга, Иван испугался: так побледнел тот. Он сказал: — Слыхал я от Кирилла Петровича о Лбове. Говорят, что какие-то анархисты, бандиты, что ли, подались к нему. А он всех берет. Грабить начали. И ты, значит, тоже будешь грабить? — Нет, я буду агитировать. Сдерживать. Махнем вместе, а? Иван твердо возразил: — Не-ет, я должен вначале понять... Мотовилиху закрыли. Партийный комитет требовал уплатить уволенным рабочим двухдневный заработок, призывал к массовой политической стачке. Около десяти тысяч рабочих «гуляли». Растерянности не было. На митингах они были внимательны, деловиты, словно каждое слово, сказанное большевиками, указывало выход из положения. Они учились. Учился и Иван. По вечерам, рассказывая учителю о том, что видел за день, он уверенно говорил: — Завод откроют... иначе народ совсем обнищает... Побоятся не открыть... — Как ты вырос, мальчик... Мне кажется, что ты уже знаешь такое, чего не знаю я. Завод и в самом деле скоро открыли. Волнения же в Мотовилихе не прекращались. Солдаты и казаки старались разгонять демонстрантов. Над малой проходной пушечного завода вился красный флаг. На горе Висим по ночам горели костры. По улице Каменной строились баррикады. Курсы возобновили занятия. Но это теперь не радовало Ивана. — Теряем время,— говорил он Юрию.— Там баррикады, засады... а мы... хоть бы патроны подавать... Снова падал снег, слепил лица, скрипел под ногами. Но эта перемена не вызывала радости, как раньше. Юрий смотрел на Ивана насмешливо. — А мы со Лбовым сразу царя свергнем! — Да что вы одни-то... надо со всеми вместе! Дома еще в прихожей Иван услышал женский голос, дрожащий и старый. — Понимаешь, Кирюша, ведь он очень темен. Слова до него не доходят... У хозяина гости? Иван, прислушиваясь, остановился у вешалки. Выглянул Кирилл Петрович, обрадованно воскликнул: — Ванюша! Вот кстати! А у меня Наденька! Сердце Ивана радостно вздрогнуло: вот с кем он поговорит, она поймет. Когда человек много страдает, он все может понять! Быстро сбросив пальто, он вбежал в столовую. Кирилл Петрович уже сидел за столом, прямой и важный. Лицо его было счастливо, как лицо человека, нужного кому-то. Напротив сидела толстая старуха с двумя подбородками: пухлые пальцы были унизаны кольцами. Держа на ладошке блюдечко, она дула в него. Иван оторопело остановился. Может быть, Наденька схоронилась в комнате хозяина? — Знакомься, Ванюша,— торжественно сказал Кирилл Петрович.— Это — Надежда Васильевна! Наденька. Моя невеста в прошлом, но ее насильно выдали за купца. «Наденька» поставила блюдце, замахала пухлыми ручками на «жениха», томно, расслабленно произнесла: — Не надо вспоминать, Кирюша! Оба они прослезились, засморкались. Иван в замешательстве пролепетал: — Очень рад...— А сам озорно подумал: «Не очень же высосали ее переживания»,— и сел в кресло, к окну. С улицы раздался дикий женский вопль: — Сенечку моего... Сенечку у-убили! Разбойники из леса Сенечку убили... Иван увидел в окно простоволосую бабу. Она бежала, нетвердо ступая по дороге, болтаясь из стороны в сторону, точно пьяная, и кричала беспрерывно: — Сенечку-у... Наденька отхлебывала чай, сосала сахар, мелкими кусочками кладя его в рот. — На улицу выходить стало страшно!.. Кирилл Петрович порывисто успокоил: — Я провожу тебя, Наденька... — Ах, друг мой, пожалуйста. — Говорят, почту Лбов ограбил, убивает... разбойник... Из рабочих... Что хорошего ждать! — заявила Наденька. Иван вскочил, выбежал в коридор, поспешно оделся. Ему было и; стыдно, и смешно, и слезы бессилия подступали к глазам. «Наденька. Джемма... С ней я советоваться хотел!» Не разбирая дороги, он брел к Каме, раздумывая горько: «Кирилл Петрович, дорогой человек, свою жизнь разбросал для Наденьки. А кто она? Руки в перстнях...» Уныло. Ветер свирепо швырял снегом в лицо. Груды облаков, казалось, падали на землю, переваливаясь друг через друга. Холодный, никуда не зовущий край горизонта, маленькие домишки, за стенами которых не чувствовалось ни тепла, ни уюта. Иван присел на сваленные бревна. Перед ним лежала Кама, скованная льдом. Там, где она впадает в Волгу, около торы Лобач, Репин рисовал своих «Бурлаков». Так говорил Кирилл Петрович. Бурлак... по-татарски — значит бездомный человек... Но почему — бездомный... может, обнищавший? Сколько же видела эта Кама-река?! И названа-то как — Кама... Так и кажется —  течет, течет... Удмурты говорят — «Буджим-Кам»— длинная река. Коми говорят — «Кама-Ясь» — светлая река...— Иван заволновался. Эта связь в языке двух народов показалась знаменательной.

4 Грубый пинок заставил Ивана вскочить. Удар в ухо бросил его на бревна. Кто-то поднял его, заломил руки за спину, куда-то поволокли, больно подталкивая сзади. — Куда вы меня? — Заткнись, бандюга лбовский... Он не видел, куда его ведут. Падая от ударов в спину, поднимался; снова его волокли. Бросили в какой-то подвал, снова били. Иван хотел выпрямиться, но упал от нового удара. Тяжкая усталость охватила его. Плеть, как змея, опоясала спину и грудь. Стараясь спасти глаза, он заслонил их рукой. Удары жгли, как горячий дождь, находили каждый кусочек тела, голову, уши, пальцы. Захватывало дыхание. Его пинали, втаптывали в пол. Доносились неясные слова, похожие на стоны, сливались в один непрерывный крик. Он не понимал, что это кричал он сам, ничего не понимал, не знал, утро сейчас или ночь, сколько прошло времени, может быть год? Или минута? Заскрипела окованная железом дверь, Ивана швырнули куда-то. Гул голосов встретил его: — Мальчишку-то за что? — Украл чего-нибудь... — Лбовец он. — Нет у Лбова таких...— как из тумана доносились до Ивана слова, Может, в бреду, он видел, как около двери столпились арестанты. — Вон как тебя встречают! — сказал кто-то и закашлялся. — Еще бы! — раздался невеселый смех. — Мы, парень, как замок забрякает, к дверям бежим: хоть кусочек свежего воздуха дохнуть. И верно, дышать было нечем: такое стояло зловоние, что щипало глаза. На грязных нарах копошились люди, невысокий арестант с размокшим ртом, что-то кричал. Камера утонула в махорочном чаду. Голова гудела, казалась разбухшей. Тело болело. Иван пополз на четвереньках, стараясь спрятаться от взглядов, тычась о чьи-то ноги, о нары. Нащупав солому, упал и затих. На нарах, на полу сидели, лежали люди. Маленькое зарешеченное оконце, открытое настежь, не пропускало воздух, в него снопом вливался видимый мороз, но почувствовать его было нельзя, такая стояла жара л духота. Гулко раздавались в коридоре шаги. Вот забряцали ключи... Окованная дверь камеры открылась. На середину, глухо ударившись, упало тело человека. Кто-то дико взвизгнул во сне. Кто-то поднял голову и пугливо уронил ее вновь. Иван подполз к человеку, попытался перевернуть его и заплакал от бессилия. Наконец, удалось положить новичка на спину. То был пожилой человек в изодранной на плечах косоворотке, с запавшими глазами. Иван долго пытался подняться сам, и это тоже удалось ему. Ноги казались ватными. Пошатываясь, добрел до стола, из всех кружек собрал оставшиеся капли, вернулся к распростертому на полу человеку, смочил его губы. — Эй, паря, подай-ка мне онучи. Ноги мерзнут, закутаю. Превозмогая боль во всем теле, Иван подал на верхние нары какие-то тряпки и, глядя в глаза человеку, спросил беззвучно: — За что? Тот не расслышал и начал окутывать тряпками ноги. — Разукрасили же тебя!..

Кто-то застонал внизу. Иван сел около избитого, который начал приходить в себя. Сначала он долго, не мигая, смотрел на мальчика. Неожиданно ласково улыбнулся. Тогда Иван спросил: — За что?— он совсем утратил голос. Но человек понял. — За силу. Плакать, сынок, не будем. Помоги-ка мне пробраться к нарам, к свободному местечку. Там и поговорим. Когда место было найдено, избитый долго лежал с напряженным лицом, борясь с болью. Иван вытер ему лоб мокрой тряпкой. — Зови меня дядей Мишей. От прозвучавшей в голосе ласки Ивану сдавило горло. О какой силе говорил дядя Миша? Ведь избивают-то их, а не они? Свесив с нар голову, худой арестант посмотрел на них крохотными искрящимися глазками, сказал: — Уж который день лбовцев ловят. — Их перевесить надо! Не пугали бы честных людей,— отозвался кто-то еще. В запавших глазах дяди Миши светилось любопытство. — Посиди со мной!— ласково попросил он Ивана.— Как здесь очутился? Мальчик прерывисто сказал: — Я и жить теперь не хочу... Дядя Миша тоскливо рассмеялся: — Ничего... здесь все через это проходят. Ты скажи только — не лбовец? Иван отрицательно покачал головой. — Я ненавижу... Я убью...— прошептал он, дико оглядываясь. — Полицейских? Дядя Миша заметно повеселел, потянул Ивана на солому, рядом-с собой. — Озлобляться не надо, парень. Много о нас плетей истрепано... Я так же вначале думал... Моего горя семерым не снести. За волосок удержался, а потом услышал о крепких людях, которые за народ стоят... Нашел дорожку-то... — Помоги...— прошептал Иван. — Помогу,— твердо пообещал дядя Миша.— Нас вот выдал один человек... Очень ему доверяли. Оружейным складом боевой дружины заведовал... Всех и посадили. По допросу видно, что донос-то от знающего человека... Нет ничего хуже предательства! Обмануть доверие товарищей только самый подлый из подлецов может. Ну, ничего... наемного, а предатель-то — один. Веришь ли, и радость есть: напечатаем мы листовку, а ее к утру кто-то еще перепишет. — Да ведь это мы с Юркой! громко выкрикнул Иван.— Ночами... мы с курсов учительских... Скрывая невольную улыбку, дядя Миша строго зашептал: — Случалось, тем же почерком и меньшевистские листовки были переписаны... Иван отвернулся сконфуженно. Прошла неделя. На допросы Ивана не вызывали, как и дядю Мишу. Забившись в угол нар, они без умолку говорили. — А концы прятать умеешь? Про законы конспирации слышал? — все допытывался дядя Миша.— Вот слушай, а то в подпольную работу и не суйся: выдашь всех. Невесту, а то и мать родную встретишь — виду не показывай. Следи, не тянется ли за тобой хвост, шпик проклятый, на явку. Литературу или там... оружие... мало ли, все надо надежно спрятать. А уж попался, так имена товарищей и адреса проглоти... В стороне в группе арестованных тихо спорили. Непонятные Ивану слова — гуманизм, декадентство. Спорили о мужике. Иван подумал: «О простых вещах, а говорят так умно и нерусскими словами». Дядя Миша усмехнулся: — Ты не всему верь. Пусть языки чешут. Нам ясно одно: так больше жить нельзя. О силе-то я тебе сказал не зря. Боятся они нас. Свергнем царя, отдадим крестьянам землю, власть народу и начнем все заново. А без боя власть не получить, значит, пора драться. — Дядя Миша, а меня долго здесь продержат? Скоро экзамены. Боюсь, как задержат. Дядя Миша уклончиво протянул: — Посмотрим. А куда же ты после курсов подашься? — К своим поближе, к Верхотурью. В село Фоминское обещали назначить. — Вот и смотри, как начнешь работать, что к чему. Вы, молодые, должны вести подготовку к новой революции. Казалось, так просто: объединить ненависть всех людей, и она станет силой, способной изменить жизнь. Иван думал: «Бороться, тем более учить бороться других, для этого нужно много знать». В камере становилось тише. Зевали, чесались люди, укладываясь на нары. Дядя Миша шептал, вглядываясь в лицо Ивана: — Если у тебя задумка есть — переделать мир, так ты должен знать законы развития классовой борьбы... Как-то ночью в камере поднялась драка. То и дело наведывались надзиратели. Кого-то вызывали, уводили. Арестанты ссорились: в дальнем углу камеры все время играли в карты. — Уголовники...— протянул дядя Миша.— Садить-то теперь некуда, все тюрьмы на Руси переполнены, всех вместе и суют. А ты, милок, не гляди так на уголовников. Они тоже люди. Им тоже правду внушить можно... На свою сторону их перетянуть. Кто раньше поймет, тот кого-то еще поведет. И я в тюрьме раскрыл глаза-то, как оружием владеть, бомбы начинять, взрывчатку готовить и за словом верным в карман не лазить. Тюрьма, милок, это не только препятствие для нас, революционеров, но и учение. Революция-то обязательно повторится... И тогда уж... Меня, милок, надолго посадили. Так ты... вот запомни один адресок... Запоминай... Там тебя и проверят, и свяжут с другими... И книги, какие чадо, дадут.— Дядя Миша зашептал адрес, повторил его, все продолжая пристально вглядываться в лицо Ивана. Майским утром, чуть свет, Ивана выпустили. Кирилл Петрович все дни искал его по Перми. И, найдя, доказал, что он не лбовец. Учитель в молчаливом удивлении поглядывал теперь на своего квартиранта. — Били...— сообщил Иван.— В синяках, наверное? — Не в этом дело... Что-то в тебе изменилось, мальчик. Видишь, как получилось!— словно извиняясь, произнес Кирилл Петрович.— Вот будешь учителем, сиди около дома. Непонятный смех мальчика рассердил учителя. — В политику не мешайся, я говорю! Она далеко уводит. И от дела отвлекает,— почти закричал он. — А вы всю жизнь около дома просидели? Наденьку ждали? Зачем?— вопросом ответил Иван. Больше до дома они не произнесли ни слова. Обычно разговорчивый, Кирилл Петрович притих, был печален и задумчив, с Иваном сух. Только когда Иван уезжал от него в Верхотурье, сказал сдавленно: — Скучно мне без тебя будет, Ванюша. И многое ты мне открыл...— видя недоумение Ивана, повторил: — Да, многое открыл! Пересмотрел, я в последние дни свою жизнь, все до мелочей... вдумался в свое прошлое, судил себя строго. Это с тех пор, как ты сказал мне, что я бесцельно прожил.

5 Отец поседел, ссутулился и все порывался что-то сказать или спросить, но только смущенно откашливался. Майский день чист и тих. Небо свежее, зеленое. Тот же Рыжик вез его со станции к дому. Звонили колокола. «Как будто я и не уезжал». Те же богомольцы с просящими глазами шмыгали по улицам. А дома и церкви словно стали ниже и темнее, улицы сузились. — Как, отец, все еще богомолок не терпишь? — Ну, их, длиннохвостых бездельниц!— добродушно отмахнулся тот.— У нас вон в прошлом году в сентябре... Ну да, в пятом году, 12 сентября... еще один собор заложили. Огромный, каменный... Три престола в нем. Восемь глав будет. Сто сорок одних окон. Денежок-то ухлопали опять! Иван поинтересовался: — Ну, а ось у телеги еще деревянная? — Ладно и на деревянной проезжу...— Отец нет-нет да и заглядывал сыну в лицо, и вздыхал: прежнего Ивана нет, лицо утратило детскую мягкость, лукавство во взгляде заменилось сосредоточенным и непонятно, упрямым выражением. На родной горке Иван заметил мать, спрыгнул с телеги, побежал. Анна Андреевна тоже стала словно ниже ростом. С прежней добротой и любовью смотрела она на сына. — А я баню... натопила. Жду... — Мы вместе с ним и сходим,— заявил отец. В доме за плитой стояла Маша. Иван бросился к ней. — Что же ты, батька, не сказал, что Маша уже здесь? — Да тебя больше богомолки интересовали. Родители, совершенно счастливые, смотрели, как дети кружат друг друга, смеясь от радости. Первой опомнилась Анна Андреевна и сказала с нарочитой строгостью: — Марья, пельмени уплывут! — Поймаем! — Маша шагнула к плите. Иван с удовольствием проследил за ней. Что-то изменилось в сестре: веселье сменялось тревогой; румяная, она вдруг бледнела; расторопно сновала по избе и вдруг останавливалась, думала о чем-то. — Ты, Маша, еще лучше и ростом выше стала. А то я испугался: дома на пол-аршина вроде в землю ушли, родители наши тоже вроде меньше стали... — Это потому, Ванюша, что ты сам вверх выхлестнулся,— прогудел отец.— Вон — вымахал: шестнадцать лет, а все осьмнадцать дашь. — Как твоя глухонемая ученичка поживает? — спросил Иван у сестры, усаживаясь вместе со всеми к столу. — Беда с ней! Подходящих книг для нее не найду! — ответила та. Иван заговорил с Машей пальцами. Отец поглядел на пего, на дочь. — Ну, мать, дождались! Два учителя в доме, оглушат нас своей азбукой! Плетут такое, что волос вянет. Говорите тише! Дети шутку не приняли. Иван выглядел виноватым, Маша — испуганной. Родители рассердились. — А ну, прекратите кривляться! Однако главное было оказано: Иван просил сестру отвлечь от бани или задержать в избе отца, а он вымоется один. — Почему? — Не хочу ему рубцы на теле показывать. — Откуда рубцы? — Избили. Сидел в тюрьме, по ошибке за лбовца сочли. Вслух Маша сказала: — У меня в школе ученики в разбойника Сашку Лбова играли. — А он не разбойник,— возразил Иван. Маша прекратила есть, снова побледнела. — А кто же? Понимая, что сестра боится за него, Иван рассмеялся и принялся рассказывать о Лбове. Отец, довольный, поглаживал седеющую бороду: дети выучились, могут веста серьезные и умные разговоры. Все затихли, слушая Ивана. Больше всего интересовала отца русско-японская война. Он жадно выспрашивал о подробностях: — Так, значит, контрадмирал Небогатов без боя русскую эскадру отдал? Вишь, ведь как! Две тысячи матросов к боям были готовы, а он сказал, что их жизни пожалел? Продажная тварь. Россию продал!.. Когда, говоришь, это случилось? В мае пятого года? Ах, погань такая. Рассказывал Иван и о декабрьских рабочих волнениях в Мотовилихе, о подавлении их, о Кирилле Петровиче и Наденьке. Умолчал только о дяде Мише, о явке, которую тот дал, о задании — организовать в Фоминке кружок. Перепели все песни, сидя до сумерек у раскрытых окон. Отец вздохнул: — Ох и поешь ты, соловейко! Пой, Ваньша... В пеоне народ настоящей жизнью живет,— и рассмеялся:— В песне да в бане. Собирайся, Иван. Маша стремительно исчезла. Иван достал из чемодана одежду, из которой вырос: — Вот, отдай арестантам, мама. Небось на базаре обноски для них покупаешь,— и тут же обратился к отцу: — И что же они тебе рассказывают теперь, арестанты-то? — Много, Ваньша! Народ-то не только в Перми поднимается...— Отец пытливо смотрел на сына, словно проверяя его. Иван серьезно подтвердил: — Поднимается народ. — Что ты знаешь? — враз осевшим голосом спросил отец. Запыхавшаяся, вернулась Маша. Заметив, что платье на ней мокрое, Иван понял, весело ответил отцу: — Кое-что знаю. — Смотри, тебя в тюрьму или из тюрьмы поведут, у меня для тебя обносков не найдется...— Отец любовно оглядел сына: — Вымахал! Собирайся в баню. Мать подала Ивану чистое белье: — Я тебе купила не обноски, как арестанту, а новенькое! Вырос, и над губой уж пух загустел. — Спасибо, мама. Отец ушел вперед. Из огорода, где в стороне стояла баня, Иван с удовольствием оглядел берег реки, золотые маковки церквей, дома, бежавшие вниз по угорью. Чтобы войти в дверь бани, ему пришлось согнуться. Парной и жаркий воздух захватил дыхание. Отец голый бегал по бане и бранился: — Баню истопили, а воды горячей нет! Как бабы каменку-то не расплавили! Вот я им... Иван еле сдержал смех: догадливая Маша, да не очень: что теперь ответит отцу? Когда вернулись в дом, Маши не было. — Где же она? Мать отозвалась: — Ушла учебники какие-то искать. ...Маша ждала брата в рядках малины. С улыбкой поглядывая на него, опросила: — Ну, и чему ты научился, рассказывай. — Многому, Маша,— серьезно ответил Иван.— Я понял, знаешь, что? Нужно уметь не транжирить время ни минутки... Нужно учиться. Учить других. Видимо, Маша ждала не такого ответа. Она разочарованно протянула: — Детей? Это я знаю. — Не только детей. Предстоит борьба, Маша. Либо мы, либо буржуи. Лучше — мы. Только нам нужно много знать. Вот я о чем. Читала ты Ленина? — Нет,— Маша прислушалась к пению птиц в кустах и повторила:— Нет... Но очень хочу. — А я читал. Я дам тебе. Я достану. Пойдем. Уже ночь. Счастливый день короток... Первые дни Маша робела перед братишкой и все с большим удивлением следила за ним. Еще все спали в доме, а он уже тихо выходил из чуланчика в огород и там, сидя на низенькой скамье, читал, делал какие-то выписки. Холодная заря поднималась и текла. Искупавшись, Иван помогал матери по дому. И чего бы он ни делал, видимо, одна какая-то мысль поглощала его внимание. — Тебе — шестнадцать или шестьдесят? — спросила как-то Маша, застав его в огороде. — Мне — шесть.   Я   ничего  не   знаю,— Иван с. досадой захлопнул книгу. — Тебе сто шесть. И я сведу тебя к друзьям. Вечером она вела его по знакомому пустырю, через репейники и крапиву, к Камню-Кликуну. Все так же спали ягнята на узкой влажной тропе, те же запахи стояли над пустырем. Иван посмеивался: — Опять весь репей на юбку соберешь. — Ах, как ты тогда драпал! — воскликнула со смехом Маша. — Я тогда не знал, что в Кликуне твои друзья сидят. И мне было на два года меньше. — Помолчим. Река чешуйчато поблескивала и плескалась рядом. Какие-то розово-сизые птицы пролетели без крика. Воздух холодел, подползала влажная пахучая темнота. Маша внезапно остановилась, обернулась к брату. В темноте белело ее лицо да светлые цветочки темной кофты. Неожиданно сестра обняла его. В молчании постояли они, взволнованные мыслью: кончилось детство. Навстречу горланил Кликун. Они обошли его с долины, где было безветренно, темно. Маша тихонько свистнула, ей ответили таким же свистом. У самого Камня в темноте сидели на траве люди. Один сказал: — Вот и Малышевы. Иван да Марья,— и добродушно рассмеялся: — Место мы выбрали хорошее. Кликун всех отпугивает. Можно говорить не таясь. Мария Михайловна сказала, что ее брат только что приехал из Перми, видел все, что там происходило, своими глазами. — Интересно послушать... — Может, расскажешь, паренек? Иван на минуту растерялся. Но, не выдав себя, начал спокойно, неторопливо, тщательно подбирая слова: — Много я не понимал тогда... Только в тюрьму случайно попал, так вот там мне человек хороший растолковал... В эти годы рабочий класс проснулся, товарищи,— собственный голос показался ему чужим. И последние слова — выспренными, чужими. Он смолк на минуту. Плескалась вода. Трава чудесно пахла. Было тихо, влажно. Сгущалась темнота. Голос Ивана креп, наливался гневом, когда он рассказывал о бесчинствах казаков и охранки, о закрытии Мотовилихи, о безработице и голоде рабочих. Он и не подозревал, что столько воспринял из того, что видел и слышал в тюрьме. Порой голос его срывался. Иван конфузился: голос все еще не установился, подводил его. — Еще в октябре рабочие Мотовилихи были вооружены, организованы в боевые дружины. Но оружия было мало... — Для нас сейчас самое главное — это борьба с меньшевиками,— произнес из темноты голос, густой прерывистый, как у человека, долго терпевшего зло.— Они кричат всюду, что революция кончилась навсегда. Неграмотным все мозги запорошили, стараются внушить, что партия изжила себя... — Тоже мне, идеологи!.. — Да мы их на обе лопатки! Иван тихо продолжал: — Рано или поздно придется за оружие браться. Всем. Это мне тот человек в тюрьме говорил... Когда Иван кончил, кто-то взволнованно произнес в наступившей тишине: — Ну вот, у нас на одного большевика больше! ...Теперь часто Иван пропадал из дома, возвращался поздно. Отец до прихода сына не ложился в постель, но не спрашивал, куда тот уходит каждый вечер. Раз только хмуро и озабоченно сказал: — Береги себя, Ваньша. Время смутное. Один в одну сторону тянет, другой в другую... своего от чужого не отличишь. Иван взял его руку. Шершавая, жилистая, она тяжело лежала у него в ладони. — Я отличу. Завтра в Фоминку в школу поеду... Михаил Васильевич был печален и горд. — Дай и мне чего почитать. А то меня только арестанты и образовывают,— после паузы попросил отец.— Только почему завтра в Фоминку? Доживи хоть до своих имении. — Нельзя. Что именины? Семнадцать лет мне и так стукнет. — Стукнет! Смотри, как бы по тебе что-нибудь не стукнуло?! — Не беспокойся, отец. Чего бы ни случилось, не беспокойся. Маму береги.

6 Буланая лошадка бежала легко, далеко выкидывая вперед тонкие ноги, подбирала копытами версты, швыряла их назад. Кедровники то раскидывались по обе стороны дороги, то расступались, открывая болотистую низину. — Хороша лошадка! — Э-э, под ней и цветочная пыль не опадет! Кучер, Семен Немцов, высокий, сутуловатый, с большой красивой головой без конца курил. Его вьющиеся русые волосы шевелил ветер. — Ну, а как вы... как вы жили... как живете? — спросил Иван. — Сирота слезами живет,— ответил тот, улыбаясь. Жали рожь. Женщины побросали работу и уставились на Ивана, когда телега пересекала поле, видно, редки были здесь приезжие. Навстречу неслось озеро, полное света и воздуха. Жар подсолнухов на поле ослепил глаза. Дым вился, плыл над селом кудрявой грядой. Шелудивые дома, казалось, не стояли, а сидели на черной земле, нахохлившись. Редко-редко мелькали пятистенники железными цветными крышами. Показав на них кнутом, Немцов сквозь зубы, как бы для себя, произнес: — Лесохозяева пыжатся. У нас мужики здесь почти не пашут. Все на лесопромышленников робят. Теперь вот помещик Кислов все леса вокруг скупил, всех в кулак зажал. Вицу «в лесу у него срежешь — запорет... Не зря Удавом прозвали. Иван с особым вниманием посмотрел на Немцова. У одного пятистенника Семен остановил лошадь. — Вот и здешний хозяин, на лесе нажился... Савватий Новоселов. Дело имел в Тюмени, в Омске, в Верхотурье. Умер недавно. Здесь тебе квартиру школа сняла... Вдова Новоселова, Таисья Васильевна, сорокалетняя женщина, с изъеденным оспой носом, похожим на губку, встретила квартиранта у ворот. Низко кланяясь, произнесла напевно: — Милости прошу, господин Малышев,— подхватила один чемодан и присела под его тяжестью. Возница рассмеялся: — У него в чемоданах-то кирпичи. Кобыла моя еле из нырков телегу вытаскивала. Иван .сам перенес чемоданы один за другим в дом. Горница держалась закрытой. Хозяйка ютилась в просторной светлой кухне. Здесь же, отделив цветастой занавеской угол, приготовила кровать для молодого учителя. За занавеску он и внес свои чемоданы. Хозяйка откинула занавеску, пригласила к столу. — Мне говорили, что ты, Иван Михайлович, столоваться у меня будешь?— ее глаза, стеклянные, кукольные, с пристрастием вперились в чемоданы. Иван объяснил: — Учебников много привез...— и подумал: — «Такая хозяюшка и под замок не постесняется заглянуть». Таисья Васильевна, накрыв на стол, стоя у притолоки, сообщила, неизвестно к чему: — Муж-то мой был оборотистый господин... Денежку любил. Ешь, Иван Михайлович, курочку-то. Я нарочно развожу, чтобы зимой курятника была. — Ну, наверное, все-таки петухов забиваете? — Что ты! Каких петухов! Мы петухов не едим... Греховное дело. Когда Христос страдал на кресте, петух пел. Христос за это прогневался: куры летать не стали. Рябчик из большой птицы в маленькую превратился. Грех. — А рябчиков-то за что Христос наказал, ведь пел-то петух? Хозяйка растерялась, видимо, никогда ей не приходила в голову подобная мысль, затем всхлопнула в негодовании руками: — Ты, молодой человек, со мной сомнительных речей не заводи. Ты еще маленький, хоть и учитель. — Успокойтесь, Таисья Васильевна, у меня не было желания обижать вас. — Ну то-то. Поверуй, говорят, в бога и не будет над тобой закона, ибо праведному закон не лежит,— назидательно оказала хозяйка. Выглянув в окно, сообщила:— Там тебя, учитель, ребятишки спрашивают. И верно. На поляне около дома собрались дети. День был полон нежного света. Иван, радостно возбужденный и несколько испуганный предстоящим разговором с будущими воспитанниками, спустился с крыльца. В окно за ним наблюдала хозяйка. — Здравствуйте, ребятки,— сказал сдавленно Иван. Ему ответили робко, вразнобой. — Здравствуйте... — А вас как зовут?— тоненьким голоском спросила одна из девочек и спряталась за спину подружки, которая тупо смотрела на учителя и сосала палец. Иван подошел к ней, молча отнял палец от губ и сказал, обращаясь ко всем: — Зовут меня Иван Михайлович, по фамилии Малышев. А теперь — пошли, показывайте ваше село, реку. Каждый старался идти рядом с учителем, на тропу не вмещались. Дорогу пересек быстрый ручей. Дети с визгом бороздили ногами воду. Вот и река Тагил. По ней шли плоты леса. На берегу черное здание кузницы. Звенящая дробь молотка заглушалась гулкими ударами кувалды. Тихое озерце окружил лес, преображенный блеском заката. Березы стряхивали с листвы дождевые капли, распрямляли ветки, наполняли лес тихим шорохом. Сосны казались молодыми, праздничными. Грустно куковала кукушка. Утки падали на воду с радостным криком, ныряли, отряхивали крылья, гоготали. Все дышало теплом и надеждой. Иван чувствовал прилив нежности к травам, деревьям, к этим ребятишкам, которые то робко, то озорно заглядывали ему в лицо. Жизнь казалась богаче и прекраснее, чем прежде. В радостной оторопи он не понимал слов детей, мысли путались. Дети сшибали кедровые шишки, собирали бруснику. — Иван Михайлович, а верно, что в лесу лешаки живут? — А в воде — русалки? Моя мамка сама русалку видела. — Выдумка все это. Нечистой силы нет... — А бог-то тогда для чего? Он ведь, чтобы нечистую силу побороть. Радость Ивана спала: сколько надо знать, чтобы сломать суеверия детей. Он их называл ласковыми именами, ему казалось, что он любил их давно. И это все, что он мог пока им дать. Дети нарвали цветов, украсили себя венками. Издалека послышался звон бубенцов. В один миг дети побросали букеты и венки у дороги и скрылись. Из кустов послышался их разноголосый шепот. — Иван Михайлович, прячься! — Прячься скорее! «Удав» с ширкунцами... Он отошел в сторону, пропуская мимо тройку. На козлах сидел унылый старик, а сзади развалился тучный человек с багровым лицом. Картуз оттопыривал его красные уши. Он вперил в Ивана неподвижный мутный взгляд. Тройка промчалась, дети вновь окружили учителя. Из их испуганного шепота он понял, что это лесохозяин, хромой, всех ненавидит, и его все ненавидят и прячутся от него. «Так вот он — Удав,— отметил Иван, вспомнив слова возницы. На краю села — темное приземистое здание. — Это наша школа... — А вон мой дом! — вцепившись в руку Ивана, радостно взвизгнула белоголовая девчушка, та, что первая заговорила с учителем. Ее звали Симой. Она показала на покосившийся, черный от времени, 'неуклюжий дом напротив школы. — У меня и мама книжки умеет читать. И дядя Евмений. — Евгений,— поправил Иван. — Нет, Евмений. Кочев Евмений... Они с тятькой портные. Пошьют-пошьют, да и почитают. Иван заинтересованно оглянулся на дом. В ласковых сумерках окна дома Кочевых ярко освещались упругими лучами закатного солнца. Угасла последняя узенькая, как щель, полоска над лесом. По земле низко расстилались клочья тумана, окутывали сыростью улицы. ...Условились и завтра бродить по лесу. Иван был рад этому: завтра ему исполняется семнадцать лет. Он решил провести этот день с пользой для дела. Не рассказать ли детям об Оводе? Они невежественны, но доверчивы и восприимчивы. У хозяйки сидела какая-то лохматая гостья. Пили чай. Увидя Ивана, обе, как по приказу, поставили блюдечки и уставились на него. Иван поздоровался и прошел за занавеску. Свет от лампы проникал и сюда. Пахло щами, керосином. Душно. Хотелось снова выйти на воздух, но нужно было подготовиться к завтрашнему дню. Учитель уселся на табурет у кровати и, держа тетрадь на коленях, стал набрасывать план беседы. Разговор в кухне возобновился. — Жила я хорошо, Васильевна, в гости ходила да гостей принимала. И моды всякой нашивала! Только овдовела не ко времени. Вот и пришлось мне порчу отшептывать, ворожить... Но уж всю я правду угадываю! — Так сворожи мне, я тебе говорю. Не даром ведь! Петушка подарю. — Не грешно ли? — Дареный-то? Что ты! Загремела посуда. Зашелестели по клеенке карты. Приглушенный загадочный шепот чуть не рассмешил Ивана. — Карточки печатные, четыре туза, четыре короля, четыре дамки, четыре вальта, четыре десятки... Неожиданно занавеска раздвинулась; хозяйка спросила с притворной лаской: — И что ты, господин учитель, все пишешь? Лучше бы с нами посидел, чайку попил. — А вы не обращайте  на   меня  внимания,— с  улыбкой ответил Иван.— Я готовлюсь к разговору с детьми. Женщины громко рассмеялись. — Да чего к нему готовиться! — Чего ребятишки понимают! Хозяйка задвинула занавеску. Наконец, гостья сказала: — Торкала я языком-то, торкала да еще поторкаю. Ждет тебя, Таисья Васильевна, большая неожиданная радость! Всю жизнь радоваться будешь. — Чему бы это, а? — Вот помяни мое слово. А петушка-то как — сегодня или завтра отдашь? — Возьми хоть сегодня. Пойдем, с седала сниму. Женщины вышли. Иван подумал: «Вот здорово! Вот и это бы детям рассказать... Нельзя только сразу... Нельзя. Осторожно нужно. Не озлоблять никого раньше времени. Но о петушке... как его бог покарал, не забуду!» Умываться утром Иван Михайлович пошел к реке, которая шумела вблизи. Косматый туман сочился меж берез. С плотов неслись голоса: — Черти веревки вьют из тумана-то. — То-то крепка будет! Дома хозяйка, оглядев его, воскликнула: — Какой красавчик! Румянец-то как у девки на выданье, волос волной. И лицо-то круглое, да улыбчивое! Иди в школу, начальница требует, покажи ей свою красоту. ...Совсем бесшумно вошла в класс женщина. Тонкое матовое лицо светилось доброжелательностью и любопытством. Он знал ее имя — Аглая Петровна, но не знал, что она молода и красива. — Господин Малышев? Ну, давайте знакомиться! Они сели за одну парту, искоса поглядывая друг на друга. Аглаю Петровну забавляло смущение учителя, и она медлила начинать разговор. Наконец, сжалившись, спросила: — Нравится вам здесь? Я слышала, вы уже встречались с детьми? — Суеверий много,— выпалил Иван первое, что пришло в голову. — О да, суеверий много. В прошлом году скот поразила сибирская язва. Знаете, как ее лечили крестьяне? Вся деревня столпилась, начали тереть сухие доски одну о другую, добывать, как они говорят, «деревянный огонь». Чудодейственный огонь. Этим огнем прижигали язвы. Мор, особенно на лошадей, был огромный. Наших советов не слушали. Под внимательным взглядом жестких карих глаз женщины он покраснел. Безо всякой связи попросил: — Расскажите о Кислове? И по тому, как вздрогнула Аглая Петровна и оглянулась, понял, что это имя, действительно, всех пугает: — Это помещик, пьяница, самодур,— полушепотом начала объяснять заведующая.— В общем, несчастный старик. Слово «несчастный» было для Ивана неожиданным. — Да, да, несчастный!— повторила женщина.— Живет он с девицей Анной Филаретовной. Она им командует, спаивает, держит в подчинении... Он и сам со странностями... Вот, например, не любит свиста...— Она грустно рассмеялась:— А молодежь наша по ночам вдруг начала его травить свистом... Окружат парни его усадьбу и такое устроят!..— уже е сокрушением сообщила Аглая Петровна и пытливо взглянула на учителя:— Я не знала, что такого мальчика пришлют мне в школу. — Я справлюсь, Аглая Петровна!— снова покраснев до ушей, воскликнул Иван Михайлович. — Да где там!— вздохнула та.— Вы мальчик. И вот, слушайте. Свистит наша молодежь. А Кислов вызовет стражников и гоняются за парнями целую ночь. Я всегда боюсь — вот кого-нибудь поймают... тогда... забьют до смерти!— Она вздрогнула и нахмурились. Иван, превозмогая застенчивость, сказал: —Вы мне напоминаете революционерку пятого года! — Ну нет!— неожиданно резко бросила заведующая и поднялась:— Я далека от политики...— и тут же переменила тему разговора:— Я знаю, Иван Михайлович, что вы уже познакомились с детьми, они нас ждут. Я придумала сегодня прогуляться с ними в лес, к плесу реки Тагила. Дул теплый пахучий ветер. Лес, как и вчера, радовал тишиной, яркостью красок, из его гущи слышались смутные звуки. Несся плот по' сверкающей реке. Волны плескались и пели. Дети тащили котелок, увешанный лохмотьями сажи, ложки, узелки. У берегов озерца мужики собирались закидывать невод. К неводу привязали бутылку водки и какой-то сверток в ветхой тряпке. — Зачем это они?— в недоумении спросил Малышев. Дети враз начали объяснять: — А это водяному царю... — Задобрить его надо... Всех хуже одета Дашутка Пименова. Отец не обращает внимания на дочь, мачеха ее бьет. Иван еще вчера узнал об этом от детей, и сердце его ныло от жалости. Дашутка забита, поднимет глаза на учителя к тотчас опустит. В глазах ее страх. Иван и сейчас поймал на себе испуганный взгляд, как бы мимоходом, обхватил девочку за плечи и возразил: — Что ты говоришь такое? Хватит нам царя земного! Дашутка под его рукой пугливо и радостно сжалась и тоненьким голоском сказала: —В узелке-то табачок, пирог с рыбой! — Да для чего, Дашутка, скажи мне? Как меняется человек, когда к нему вдруг отнесутся хорошо! Совершенно счастливая, уже более окрепшим голосом Дашутка объяснила: — А чтоб не серчал... чтобы рыбки отпустил! Когда невод достали, все подошли ближе. Тряпка на неводе растрепалась и была пуста, на воде всплыли кусочки пирога. — Принял!— переговаривались довольные рыбаки. Аглая Петровна спустилась к ним, о чем-то поговорила. Те согласие кивали. До Ивана донеслись слова: — Река-матушка кормит и куском не укоряет. Рыбаки достали первый улов, отобрали Аглае Петровне крупных окуней. Дети начали чистить рыбу, собирать хворост. Уха выдалась отменная. Все расселись в кружок. Только беленькая Сима стояла, в смущении теребя фартук. Все вдруг стали степенны, важны. Ждали чего-то. Сима сказала: — Господин учитель, Иван Михайлович, мы тебя проздравляем с днем ангела. Мы радуемся, что ты к нам приехал. Мы будем тебя слушаться. Вот и все. А словам этим меня тятя научил. Аглая Петровна сухо сказала девочке: — Ты хорошо, Сима, говорила. Только старшим надо говорить «вы», а не «ты». И «поздравляем», а не «проздравляем». Поняла? Садись... Девочка покорно села, поджав под себя тоненькие ножки. Иван подумал: «Я не буду учить так назойливо, на каждом шагу»,— я покраснел, словно сказал это вслух. — А откуда вы узнали о моем дне?— тихо спросил он заведующую. Та усмехнулась: — Из дела. Там указано, что вы родились 27 августа 1889 года. Значит, вам сегодня семнадцать? Иван опять покраснел. Аглая Петровна зачерпнула ухи в блюдце и ела отдельно. О котелок звенели ложки. И опять Иван подумал: «И чураться есть с народом я никогда не буду... Или каждому отдельную посуду, или — общий котел». Заведующая и нравилась ему своей силой, и за что-то он осуждал ее. Дети затеяли игру в «ляпы», бегали меж высоких сосен. Иван бросился за ними. Аглая Петровича недовольно сказала: — Господин Малышев, идите ко мне! Когда он подошел, добавила: — Не советую вам так держаться с детьми. Если будете слишком свойским, они перестанут вас слушаться. Иван возразил, краснея: — Я думаю—наоборот. Нам нужно с ними быть здорово свойскими. Зачем отдаляться?— и снова бросился за детьми, которые лукаво поглядывали из-за деревьев, плутовато ждали, заманивали. Он услышал насмешливое восклицание заведующей: — «Здорово»? Самого, кажется, учить надо! «Назло тебе это слово с языка не спущу!» — весело подумал Иван. Видимо, Аглая Петровна почувствовала себя неловко. Когда шли к селу, миролюбиво сказала: — При школе есть лошадь и кучер. Если вам потребуется, можете ими пользоваться.

7 Молодой учитель скоро стал для учеников «слишком своим». Они провожали его в школу и из школы. Иногда с сумками из мешковины через плечо ходили вместе с ним за село. Сжатые полосы розовели в солнечном блеске, но солнце не грело, холодно сияло голубое небо. Паутина, висевшая на кустах, усеяна капельками росы. Утки летели молчаливыми стаями, не садились на кормежку. По оплывшим грядам на огородах скакали вороны. Падали снежинки, набивались в каждую щель замерзающей земли. Прибитая морозом трава хрустела под ногами. Часто в сильные морозы дети оставались в школе на ночь, разжигали печи. — Заточили нас в школе,— сказала как-то Дашутка. «Заточили» — слово вызывало воспоминания о Перми. Иван снял с головы Дашутки гребенку, причесал ей волосы. — Мягкие да светлые, как золото, волосы-то у тебя, девочка...— нежное чувство поднялось в нем. На улице верещала колотушка ночного сторожа. Иван Михайлович задержался с детьми, начал читать для них вслух, беседовал с ними, а сам думал: «Почему нет писем?» За все время пришло одно письмо из тюрьмы от дяди Миши. Он спрашивал: «Поешь ли ты, как раньше? А здесь тоска: все певчие птицы в клетках»,— значит, партия разгромлена, все арестованы. Иван был уверен, что понял правильно, и был горд, что ему сообщают об этом, как равному, как борцу, надеясь на него, веря в него. Именно в этот вечер к Малышеву в школу пришел молодой человек, дядя Симы Кочевой, которого она называла странным именем Евмений. Увидев его, Иван мысленно опросил себя: «Начать? Пора начинать!» Снимая снег с нависших бровей, Евмений улыбнулся. — Вечеряете? А я... книжку хочу попросить, тоскливо сидеть без книжки,— Евмений надсадно закашлялся. Был он даже с 'мороза бледнолиц; суконная шапка с козырьком удлиняла его лицо. В ворот распахнутого полушубка виден пестрый шарф и галстук. Снег на густых бровях и на усах гостя растаял, Евмений вытирал их заскорузлыми пальцами. — Любим мы с братом книжки читать. Только бы посерьезнее. От гостя исходил тот же запах, что витал в классе: запах мочала, липы. Иван открыл шкаф, в котором держал часть литературы, достал книгу. —Вот и серьезная. «Царь-голод». — А-а! Слыхал я об этой книжке. Почитаем,— Евмений подмигнул и вновь закашлялся. — Что с вами? — Попростыл... Сейчас даже на клиросе петь не могу. — Вы что, верующий? — Не в этом дело. Просто петь люблю. Евмений запел жидким тенорком, лукаво глядя на учителя: Как по речке, как по быстрой, Становой-то едет пристав, А за ним — письмоводитель, Страшный вор и грабитель... Горе нам, горюшко, великое горюшко! — Это вы про вашего Кислова? — Э-э, про него надо волком выть... Спасибо за книгу, Иван Михайлович, — А не боитесь такие песни петь?— все допытывался Иван, не спуская с Евмения глаз. — Так ведь я только вам. Вы не из бар,— Евмений протянул Малышеву руку. Ладонь его была влажная, горячая.— Мы у фельдшерицы книги раньше брали. Так у нее только про любовь, а нам хочется другое. Вышла к детям и Аглая Петровна. Она жила при школе. Дети смолкли, с боязнью глядя на нее. Поспешно ушел и Кочев. Иван сиял: «Вот, кажется, и есть «певчая птица». Аглая Петровна посмотрела на него подозрительно. Ночь свистела, мокрые хлопья снега налипли на окна школы. Промозглый ветер колотился в ставни, перекатывался через кровлю, врывался в круглую печь. На воле было еще неприятнее. Луна ползла по корявому небу. Обледенелые ветки были пусты. Не замечая ничего вокруг, Иван торопливо шагал по суметам к дому. «Читать! Читать! Каждую свободную минуту — учиться!» Через день Евмений Кочев снова пришел в школу к Малышеву. — Разбирали мы с братом книжку, разбирали... зовет она... лучшую жизнь обещает. Но надеяться-то на что? — На себя,— ответил Иван. Евмений задумался. — На себя? Мы вот живем далеко от железной дороги... почту ждем месяцами. Она приходит не к нам, а в село Махнево. Люди наши редко к домам собираются, все на заработках: летом — на реке Тагил, на реке Туре, плоты собирают для Тюмени, зимой — лес рубят. Леса повысекли вокруг, а живут впроголодь. Орехами да клюквой кормятся. А лесопромышленники богатеют. Законы-то не для нас писаны. Женщины наши рогожи ткут. Это нам дает малую денежку. Куда еще податься? Тайга вокруг. Кто нам все расскажет? С нами и поговорить некому. А слово-то — оно и ржавчину смоет. Верховодят всей округой Кислов да сельский писарь. Сельского писаря Иван тоже уже знал. Тот ходил по селу в огромных очках, с пером за ухом. — От кого милости ждать? Молчим и терпим,— безнадежно закончил портной. — Надо бороться, а не терпеть. Евмений быстро взглянул на учителя. — А о Ленине ты слыхал?— неожиданно спросил он. Иван промолчал. Уже окончательно переходя на «ты», Кочев строго спросил еще: — Тебе сколько лет? — Семнадцать. — Ты еще врать не научился. Говори мне все. Иван верил этому вздрагивающему голосу, этим глазам, которые жарко впились в него. Он достал книжку и спросил, тоже переходя на «ты»: — Ты собрать надежных людей можешь? — Конечно. — Где? — Да хоть у нас. И в Махнево желающие есть. Это село соседнее. — Собирай. Почитаем вместе. Я ведь и сам Ленина толком не знаю, попала вот одна книжонка... Евмений полистал книжку, вчитываясь в отдельные фразы, и снова лукаво подмигнул. Собрались у Кочевых на другой же вечер. От лампы шел керосиновый чад. Половину избы занимал примитивный ткацкий станок. Под лавкой кучей навалено мочало. — Для чего столько рогож? — Продаем. Так вот откуда идет этот запах! Старший Павел Кочев тоже франтил, носил галстук. У него были темные усики. Только лицо одутловато и румяно. Жена его, Федосья Федоровна, усадила Малышева в передний угол. Здесь же вертелась белоголовая Сима, останавливалась около одного гостя, другого. Наконец, взобралась на колени к учителю и затихла. Фельдшерица Стеша Лапина застенчиво улыбалась, помогала хозяйке принимать и усаживать гостей, терпеливо оглядывала всех. Рослая, с красивой широкобедрой фигурой, она вся дышала деятельной добротой. Конюх Семен Немцев нетерпеливо потирал руки. Невозможно сразу запомнить все имена. Иван внимательно вглядывался в каждое лицо. Братское чувство к этим людям наполнило его сердце. Он им верил. Да и трудно было в ком-то усомниться: все так жадно следили за ним. Немцов порывисто оделся и сказал: — Покараулю у окон... Мест не хватало. Некоторые уселись на полу. Павел взял с колен Малышева Симу, спустил на пол. Девочка спряталась под лавку, на мочало и, зарывшись в него, притихла. Люди придвинулись поближе к столу. — Почитаем мы в следующий раз, товарищи,— начал Иван.— Сегодня я расскажу вам о событиях этих лет. — Правильно. Тогда нам и в книжках все будет ясно,— Евмений закашлялся, хватаясь на грудь:— Кое-что мы и слыхали... Но мало... В полной тишине говорил Иван. Никто не шевелился. Мужчины молча курили. Стеша Лапина, не мигая, зачарованно смотрела на учителя. В избе накурено. На минутку открыли дверь. — А книги-то где хранишь, Иван Михайлович? — спросил кто-то. Малышев уклонился от ответа, пожал плечами. Братья Кочевы в голос сказали: — Давай литературу нам, сохраним. — Уж будь покоен. — Но я должен взять часть для Махнево. Соседей забывать нельзя. — Побывал там? Иван снова уклонился от ответа, неопределенно произнес: — По воскресеньям туда удобно ездить. В этот же вечер он передал Кочевым часть книг. В следующие дни незаметно опорожнил свои чемоданы. Раза два Малышев видел, идя по селу: за ним брел бородатый человек с висячим красным носом и опущенными плечами. Но не придал этому значения. Федосья Кочева сшила из холста мешочки, нагрузила их книгами. Братья мешочки далеко запрятали. На святках в дом ко вдове Новоселовой пришли ряженые в вывороченных шубах, с бородами из пакли, с румянцем из свекольного сока. Один из них бил в сковородку, другие плясали под резкие однообразные звуки. Хозяйка, вздыхая, наградила их медными грошиками, дала по прянику. Ряженые ушли в соседний дом. Малышев тотчас побежал к Кочевым, закричал с порога. — Какая неделя сейчас? — Ну, святки. — Ряженые ходят... Пошли и мы. Кочевы заинтересовались. Федосья извлекла из чулана шубы, цветные опояски, принесла ворох кудели. Нашлась где-то лохматая маска медведя. Иван примерил ее. Прибежала Стеша, задохшаяся, бледная. — Скрылась от своего. Опять нализался. Узнав об их затее, оживилась, потребовала и для себя наряда. Иван посмотрел на нее с восхищением: выданная замуж насильно за пьяницу, она не опустилась, не озлобилась. — Надо так, чтобы не узнали,— весело говорила она.— Голоса менять! Пищать, а не говорить. Через полчаса никого нельзя было узнать. Наряженные в вывороченные шубы, опоясанные цветной широкой тесьмой, все, даже женщины, с бородами, с измазанными лицами. На улице навстречу ряженым попался Немцов, поймал Стешу, вывалял ее в снегу. Та оберегала бороду, кричала: — Оставь, Сенька! — Стеш, это ты? Я тебя по походочке узнал. Сердце подсказало. Стеша вдруг оробела, протянула руки к Семену, собираясь что-то сказать и не решаясь. Семен, задышав прерывисто и громко, прошептал: — Подождите меня... лицо сажей намажу. Шубу выворочу, догоню. Ватага в шесть человек ввалилась в первый дом от школы. — Сряженные! Бабы, не спите,— кричала с печи старая женщина. Выскочили из горенки две молодушки, с полатей опустил голову парень. Федосья била в сковородку, Евмений по кругу водил на веревке «медведя», пел басом. Как по речке, как по быстрой, Становой-то едет пристав, А за ним — письмоводитель, Страшный вор и грабитель... Горе нам, горюшко, великое горюшко... «Медведь», переваливаясь, неуклюже топтался под песню, грыз веревку, несколько раз перевернулся через голову и снова принимался топтаться на месте, рычал. Порой  дергал  шнурком,  протянутым под рукавом, и тогда пасть «медведя» открывалась и снова закрывалась, щелкая. Парень хохотал, молодки хлопали руками. — Ай же! Про писаря-то верно! Еще бы про перышко, что за ухом таскает. — Хорошо! Так их! Хор получился слаженный, сильный. В каждой избе ряженые пели и танцевали, «медведь» топтался, вырывался, рыча, пытался обнять женщин, а то принимался плясать вприсядку. Дети визжали, дразнили его. Восторгам, взвизгиваниям не было конца, когда Евмений просил «медведя»: — Мишенька, сосчитай до пяти!— и тот топал мохнатой ногой пять раз. — Он у меня ученый, и петь умеет и стихи говорит...— хвастался Евмений.— Ну-ка, Мишка, скажи нам, чем же Русь славна? «Медведь» прорычал: Несчастьем, жизнью колкою, Романовым Николкою, Развратницами Сашками, Расшитыми рубашками, Полнейшею разрухою И царскою сивухою. — Верно! Еще Удавушкой свинухою! — выкрикнул взъерошенный старик, сидевший на лавке, в восторге хлопая себя по колену. Молодая корявая женщина прикрикнула на него: — Помолчи, тятенька! Может, они выведывать пришли? А ну-ка, вы, уходите с добром! Идите-ка! Свободного времени у Ивана было все меньше. По вечерам он устраивал в школе читки Некрасова, Успенского, Толстого. Все больше приходило на них людей. Аглая Петровна как-то сдержанно спросила: — Куда вы хотите вести фоминских крестьян? Иван удивленно развел руками: — Я вас не понимаю. — Зато я давно поняла, что вы такое, господин Малышев. Вы говорите крестьянам о несправедливости и зовете к борьбе. Вам нужно, чтобы все блага земные были разделены поровну. Зачем вы смущаете народ? Мы здесь жили дружно. Никаких противоречий между людьми у нас не было. — Ас Удавом тоже дружно жили? — спросил Иван. Не отвечая ему, Аглая Петровна продолжала: — Будет время, крестьяне сами соберутся в общины. Но не нужно никакого уравнения. Вас губит, что вы делите людей на классы. Ну какие в деревне классы? — Вы заблуждаетесь, Аглая Петровна. Ваши мысли — это мысли эсеров. Это вас здорово далеко заведет. Аглая Петровна вспыхнула и посмотрела на него злыми глазами. Иван после этого разговора потерял интерес к своей начальнице, но стал осторожен. «Ошибаюсь я в людях,— вывел он.— Ведь мне вначале показалось, что она знает жизнь. Всех уравняла: нет ни кулаков, ни Удава, ни писаря». Читки в школе он не прекратил. На них приходила и Аглая Петровна, слушала, молчала. «Надувает зоб, эсерка»,— думал Иван и торопился скорей рассказать крестьянам все, что знал о партии эсеров, насторожить их. Вот и фоминский священник появился на уроках Малышева. Седобородый, костлявый, в суконной потрепанной рясе, он молча уселся за стол, рядом с учителем. Темные, колючие глаза его впивались в лица учеников. После звонка священник дружелюбно попенял: — Слухи о тебе, господин учитель, идут дурные: сборища в школе устраиваешь, в храме божьем тебя не видать. В Махнево вот каждое воскресенье зачем-то таскаешься. Ты еще — вьюнош. Наставить тебя некому. Приходи в церковь, успокой Аглаю Петровну... И ко мне в дом милости прошу, вот завтра, после обедни, и приходи. У меня в доме и женское общество найдется. Иван слушал, полузакрыв глаза. Вспомнилось Верхотурье, храмы, испуганные глаза богомолок. Он поблагодарил, избегая прямого отказа, но ни в церковь, ни в дом попа на другой день не пошел. Хотелось побыть одному. Иван с утра направился к реке. Дома заиндевели. Мороз клубился туманом. Солнце искрами рассеялось по сугробам. На снег больно смотреть — сверкал. Следы птиц на нем, как строчки. Но и те оборвались, словно птицы зарылись в теплый снег. Ледяные сосульки на деревьях горели, как свечи. Кедры, скованные стужей, потрескивали. Ветки берез синели, как серебряные, и ветер не мог их пошевелить. Кругом — ни души, кроме мужика с висячим носом, да и тот скоро отстал. На реке Малышева догнали Евмений и Стеша. Сзади бежал Семен Немцов, окликая: — Степанида Ивановна... Стеша! Женщина отстала. До Ивана Михайловича донесся ее дрожащий голос. — От мужа не уйдешь, Семен... Он без меня пропадет, а я может, его человеком сделаю. Не зови ты меня. Немцов упрекал ее, сердился: — Слезы-то твои лукавые... Евмений то и дело кашлял. — Тебе лечиться нужно! — Не умру. Я за тебя беспокоюсь. Что-то Реутов стал часто бегать за тобой. Вот мы и вышли на выручку. Поберегись! — Это тот, с висячим носом? — Именно, с висячим...— рассмеялся Евмений. — Я не боюсь. Вот придумал я... Нам нужно посиделки посещать... Там слово-два сказать. В тот же вечер Иван, Евмений и Семен с гармошкой пошли на посиделки. Навстречу им из дома лилась песня. Ее стонущий мотив был знаком с детства. Когда они вошли, девушки и парни оборвали песню, неловко смолкли. Иван сказал весело: — Мы на песню, как на огонек, к вам зашли, а вы замолчали. — Милости просим. — Лучше вы нам песню скажите, говорят, много их знаете,— раздались в ответ нестройные голоса. — Хорошо! — согласился Иван.— Я вас научу песне! — и вскинул голову: Нелюдимо наше море, День и ночь шумит оно... — Ай, песня хороша! Немцов, усевшись на лавку, быстро подобрал на гармошке напев. Под его пальцами — ширь, жизнь. Гармонь будоражила, вызывала дрожь в сердце. У печи стоял такой же станок, как у Кочевых, так же пахло мочалом, весной. Рыжая девушка, сидя на скамье, раздирала широкую полосу мочала на тонкие пряди, развешивала их на шнурок, протянутый от печи к окну. Другая, красивая и строгая, опустила руки и слушала, не отрывая глаз от Ивана. Девушки закраснелись, любуясь им. В роковом его просторе Много бед погребено... И он знал, что песня хороша, и поет он хорошо, и сам он в этот час хорош, и все сегодня ему удается. Когда Немцов сдвинул меха, долго еще хранилось молчание. Потом враз о чем-то заговорили, зашумели. Немцов заиграл кадриль. Девушки побросали рукоделия, все стали в пары. И Иван, подхватив строгую ткачиху, закружился вместе со всеми. Перебегая с места на место в сложном танце, выделывая разные коленца, приседал, кланялся и снова подхватывал свою подругу, легко приподнимал ее, стремительно кружил. После танца снова все чинно расселись по местам, отдыхая. Две девушки в углу продолжали прерванный кадрилью разговор: — Как заполыхает, как заполыхает, сразу с десяток изб занялось. Батюшка, говорят, с иконами на огонь пошел. — А я слыхала, что их обокрали. Весь непочат урожай взяли, до зернышка. Малышев, стараясь понять, о чем говорят на посиделках, подвинулся ближе: — А вы не слыхали, на Кушве большое крушение поезда было? — Ой, нет, не слыхали! — Расскажи, учитель. Иван начал плести, сколько убитых и раненых, сколько вагонов сгорело от столкновения. Он понял: здесь говорят только о необычном. — Много людей погибло. И дети, и женщины. Ну да русский народ к этому привык. Еще в пятом году... Разве кто-нибудь людей жалеет?.. Ивана провожали до дома под гармошку. В морозном воздухе далеко неслись девичьи песни. Все легче становилось Малышеву работать в кружке. Выбрали уполномоченных для связи, пропагандистов. Часто одновременно шли занятия — открытое чтение в школе, разбор программы социал-демократической рабочей партии на квартире кого-нибудь из кружковцев. Иногда разучивали вполголоса революционные песни. ...Вечер длинный, ночь тяжелая. За окнами мороз. Печь в избе Кочевых дымила. Тусклый чад поднимался к потолку. При бледном свете трехлинейной лампы раскрывал Малышев книгу. На улице караулил Немцов с гармошкой. Иван Михайлович охрил, язык онемел,— сколько приходилось ему читать вслух! Но читать Ленина он хотел сам. Слово, одно слово могут украсть, прочесть не так, и не все поймут ленинские большие мысли. «Рабочие говорят: довольно уже гнули спины мы, миллионы рабочего народа! «довольно мы работали на богачей, оставаясь сами нищими! довольно мы позволяли себя грабить! мы хотим соединиться в союзы, соединить всех рабочих в один большой рабочий союз (рабочую партию) и сообща добиваться улучшения жизни. Мы хотим добиться нового, лучшего устройства общества: в этом новом, лучшем обществе не должно быть ни богатых, ни бедных, все должны принимать участие в работе. Не кучка богатеев, а все трудящиеся  должны пользоваться плодами общей работы... Это новое, лучшее общество называется социалистическим обществом. Учение о нем называется социализм. Союзы рабочих для борьбы за это лучшее устройство общества называются партиями социал-демократов... И наши рабочие вместе с социалистами из образованных людей тоже устроили такую партию: Российскую социал-демократическую рабочую партию». Евмений взволнованно воскликнул, ударив себя по колену: — Наша партия! С улицы послышались звуки немцовской гармошки. Один за другим тихо вышли из избы, исчезли через огород в переулок, в снежный замет. Немцов ожидал Малышева на углу. — Филат Реутов в окно заглядывал. Вот попадется мне, я ему покажу! А потом... уеду отсюда. Уеду на Север... Поищу, где чужую бабу забыть можно. На людей посмотрю. Малышев рассмеялся: — Здорово! Здесь тебе не люди?.. А на чужих баб заглядывать, у тебя, видно, в крови... — Нет, Иван... Одну, но такую, как Стеша, хочу найти... — Ну, пока найдешь, успеешь съездить в Махнево? Отвезти нужно один пакет... Предупреждаю: дело серьезное. Накроют, посидишь за решеткой. — Не пугай. Хоть каждый день буду возить... Знаю, для чего. Увидев вышедших из-за угла людей, они враз слаженно запели. Вслед им раздался визгливый мужской голос: — Политиканы идут!

8 Масленицу в Фоминке справляли широко. В каждом доме стряпали пельмени, пекли блины, пили брагу. Молодежь строила горки-катушки. С утра до вечера катались на санках. Люди позажиточней запрягали лошадей в расписанные кошевки, подвешивали под дугу бубенчики и катались — на зависть другим. По вечерам пьяные парни у катушки дрались, рвали друг другу губы. Слышались визг, треск выламываемых заборов. Иван на кружке, хитровато прищурясь, сказал: — И нам бы покататься... — У Лавриенко нашего — лошадь. У Краюхина — лошадь. У Лаптева...— подсчитал Павел. — Немцов школьную запряжет. Вот я две кошевы. — В гривы ленты вплетем! — Девок, парней от катушки поочереди катать будем... — Ты, Емка — холостой, Немцов — холостой... — И ты, учитель, холостой! Не вздумайте «Чем Русь славна» петь. Писарь с Удавом до сих пор ищут, кто на святках это пел,— смеясь, предостерегала Стеша. Немцов смотрел на нее исподлобья, отдувался. — А может, ты со мной поедешь? — спросил он ее. Женщина вздохнула: — А меня ты тоже агитировать хочешь? Я только место в кошевке зря займу. — Я скажу тебе: Стеша, дорогая, сердце ты мое вынула! — Немцов подвинулся к ней ближе... — Смотри, я обратно его задвину... Набрав полную кошеву девушек и парней, Иван важно уселся на передке, лихо присвистнул на лошадей. Девушки взвизгивали от быстрой езды. Иван гнал к реке по искристой дороге, время от времени оглядывался на седоков. Все разрумянились. Девичьи лица, обрамленные цветными полушалками, были хороши и свежи. Иван крикнул парням на катушке: — Что же вы девушек на санках катаете? Или на лошадь не заработали? Заняли бы у Удава лошадку. Ребята засмеялись, отмахиваясь: — Даст он... Мы ему уж несколько лет за хлеб должны. Детей у катушек стало больше, взрослых меньше: все катались на лошадях. Драки прекратились. ...Снег начал незаметно темнеть. Дороги днем оттаивали, с крыш падали звонкие капли. Ветер посвежел, насыщенный запахом мокрого снега, прошлогодней травы, неуловимо возбуждающим и тревожным. За учителем установилась слежка. Ухищрения Филата Реутова всех смешили. Малышев и братья Кочевы перенесли свою работу в другое место. Через Тагил строили мост, далеко неслись звуки пил, словно в траве стрекотал кузнечик. Мужики, завидя учителя, бросали пилы и топоры. Школьные читки, посиделки и слухи о том, что он «политикан», сделали его известным в Фоминке. Сидя на бревне, Иван рассказывал о пермяках, о их революционной борьбе: — Не только рабочие проснулись. Знаете, что рабочий — браг крестьянину. Их одинаково давят. — Постой-ка, Иван Михайлович, помолчи...— распорядился в этот раз мужик с пегой бородой и огляделся, выдернул взглядом из толпы молодого парня:— Ты, Егорша, посмотри за дорогой. Покарауль. Я потом все тебе расскажу. Парень скрылся, мужики плотнее придвинулись к Малышеву. — Ну, говори... Все говори. Тот рассказал о том, как крестьяне некоторых районов Урала начали захватывать помещичьи земли, леса, луга. — В районе Каслинского завода башкиры захватили заводской лес. В Монастырской волости, Верхотурского уезда, крестьяне объявили, что земли, которыми они пользуются, принадлежат им, а не горнозаводчику, и отказались платить арендную плату. Иван достал из кармана старый номер «Искры», бережно развернул на коленях, прочитал: «Администрация дачи графа Строганова начала борьбу с порубками в лесах. Крестьяне громадной толпой двинулись, лесную стражу разогнали. В результате восемнадцать человек сидит в Перми, остальные по уездным тюрьмам...» Малышев пытливо оглядывал толпу: — Все уже понимают, что если у них отобрать землю, леса и небо, то жить нельзя. А у нас здесь Кислов задавил людей... а Филат Реутов шпионит... Сколько вы им должны? — Да что там! Работаем от зари дотемна за долги! — Начнем и мы. Большой путь с первого шага начинается, — заговорили мужики. Первое мая. С верховины текли ручьи, умывая землю. Речки вздулись, тайга струила хмельной запах. Летели косяками птицы. Дети кричали: — Весть несут! Весть несут! Костлявые коровы бродили по дорогам. По реке Тагилу шли лодки одна за другой, переполненные людьми. Кое-кто крадучись, пробирался берегом, углубляясь в лес. Было приятно Ивану и жутко от сознания, что делаешь что-то опасное и вместе с тем хорошее. Пикеты — неожиданно возникающие из кустов парни — у каждого спрашивали пароль. На поляне, у костра, слышались голоса. — Вот он, Иван-то Малышев! — Это он... — Совсем молодехонек! — Ему верьте! Эти слова обязывали. Сердце переполняла надежда и вера. Вскинув голову, Иван произнес: — Товарищи! На поляне стало тихо, точно и люди, и высокие кедры сдвинулись, ближе, образуя плотный круг. — Цель мы с вами взяли высокую, благородную... И чтобы ее достичь, надо понять, что силой мы будем тогда, когда объединимся! В глазах людей он видел: его понимали, ловили и разделяли его мысли. Сорвав с себя красную косынку. Стеша взмахнула ею и затянула: Смело, товарищи, в ногу! Кочев Евмений выкинул красное полотнище, и оно зашелестело над головами. В голове Малышева забилась радостная мысль: «Началось! Начали!» Люди пели: Все, чем держались их троны, Дело рабочей руки! На каникулы Иван уехал домой. Молча смотрел он на мать, обняв ее за плечи. Ссутулилась, подряхлела Анна Андреевна. Губы ее высохли, собрались оборочкой. Теперь еe лицо напоминало Кирилла Петровича. У того тоже рот был собран в мелкие складки, как будто бледно-розовый цветок гвоздики. В день приезда Иван направился по любимым местам — к Туре, к Кликун-Камню. Но что-то беспокоило его. Раза два оглянувшись по сторонам, он заметил притаившегося за углом высокого человека в соломенной шляпе. «Понятно... Маевку в Фоминке помнят». Верхотурье не менялось. Ощущение, что дома врастали в землю, а улицы становились уже и короче, каждый раз в последние годы огорчало Малышева. В гору поднималась девушка. Ведра, полные воды, на коромысле клонили ее к земле. Красивое чернобровое лицо искажено напряжением, покрыто потом. — Помочь вам? Чернобровая метнула на Ивана злой взгляд и прошла мимо. Но к ней немедленно подскочил человек в соломенной шляпе: — Что он тебе сказал? «Тоже! Такого верзилу следить за мной заставили: его за версту видно! — Иван ворчал на себя:— А я-то — хорош! Хотел помочь девушке! Да ее родители изобьют: на людях с парнем остановилась. Неволя, неволя и порабощение на каждом шагу. Порабощение и ханжество! И долго, очень долго от этого человеку не освободиться! Даже когда мы свергнем царя, полное освобождение людей придет не сразу. Начнется другая борьба. Борьба за человека, за его выпрямление, за освобождение от вековых привычек, от предрассудков. И кто его знает, не будет ли та борьба труднее этой?!»

К Кликун-Камню Малышев не пошел, чтобы не показывать верзиле место собраний. Повернул к дому. Шпик, прикрываясь шляпой, следовал за ним по пятам. У Маши заплаканы глаза. Иван увлек ее в огород. — Что с тобой, сестра? — Ничего,— сквозь сжатые губы произнесла она. А глаза медленно наполнялись слезами. — Нет, ты мне скажешь, дорогая. Маша покачала головой. Все они такие, Малышевы: бодры, веселы, откровенны, только в горе замыкаются, уходят в себя, чтобы не ранить своим горем никого. Встревожила Ивана Михайловича и мать. Она что-то знала, ее глаза испуганно следили за дочерью. — Что с сестрой, мама? Анна Андреевна вздохнула: — Да ничего... — Нет, мама, ты знаешь... скажи... Мать всхлипнула: — Не хотела я тебя тревожить, Ваньша. Внутренне сжавшись весь, он уже не просил, а требовал: — Говори. — Полюбился ей парень один, наш верхотурский. Да и она ему видать, тоже. Давно это тянется. Осенью еще в прошлом году его женить хотели. Полгода отказывался, Машу называл: с ней, дескать, хоть сейчас в церковь. А старики — против. Присмотрели, вишь, ему богатенькую. А недавно вот и женили. Прибегал к нам он, в ногах у Маши валялся, а она, знаешь ведь, со смехом этак ему и сказала: «Поднимись, я ведь тоже другого полюбила!» Поднялся он и ушел. А она — реветь. Спрашиваю: «Для чего наврала?» «Чтоб, говорит, ему легче переживать было». А сама вон — окаменела. На улицу не выходит. Все в огороде. И вышивание бросила. Чтобы отвлечь сестру от горя, Иван попросил ее переписать отдельные ленинские брошюры, программу РСДРП. Программа была у Ивана, переписана его рукой. Но ее он подарил отцу. Часто Иван говорил с Машей по азбуке глухонемых, напоминая первую фразу, сказанную ею знаками: — А небо-то какое красивое! Внимание и забота брата успокаивали. И все-таки однажды Маша заявила с обидным спокойствием: — Поеду обратно, в школу. С глухонемой позанимаюсь. Ее не удерживали, понимая, что здесь ей тяжелее. Вскоре уехал и Иван. Снова знакомой дорогой везет его степенный Буланко. Только встретил его теперь другой конюх: Немцов выполнил свое намерение и уехал в Березовок. Новый конюх, седобородый старик, всю дорогу зевал, крестил рот — и молчал, время от времени бросая косые взгляды на чемоданы, которые еле взвалил на телегу. — Это верно, что ты политикан? — неожиданно спросил старик. — А что это значит? Старик долго молчал, затем так же хмуро пояснил: — Ну-у, так что против царя и бога, и совести. — Нет, не верно. Против совести я не иду. Иван Михайлович думал о том, что Машу незаслуженно обидела жизнь, что хорошо бы им работать вместе, что отец седеет, мать сутулится... оба глядят печально и скорбно. И жаль, что не будет в кружке веселых прибауток Немцова, не будет гармошки, не будет рядом товарища по борьбе. По мере приближения к Фоминке Малышев успокаивался. Все радовало его. В молодых побегах хмеля плясала мошка. Еще недавно безжизненные сучки деревьев зацвели зеленью, почки налились, как любопытные глазки. Сердце всколыхнулось при виде первых домов Фоминки. У околицы, напротив дома Кочевых, попросил возницу остановить лошадь и подождать. Братья выскочили навстречу, вмиг перенесли чемоданы во двор. Пока они выгружали книги, Иван громко говорил им, как бы сопротивляясь: — Да куда вы чемоданы поперли? Я хочу хозяюшку мою скорей повидать... Отдайте мои чемоданы. Я после к вам зайду. Пустые чемоданы Кочевы опять поставили на телегу. Кучер равнодушно смотрел на их возню. Хозяйка его не ждала: — А я думала, что успею до тебя и огород посадить. — Вот я и приехал, чтобы вам помочь. Конюх схватился за чемодан и только тут с подозрением посмотрел на учителя: чемодан легко взлетел в его руке. Прибрав чемоданы под кровать, Иван сказал: — Таисья Васильевна, я убежал. Приду к обеду. Широкой размашистой походкой Малышев направился к Кочевым: нужно проверить, как они распорядились литературой. Когда Иван вернулся к обеду, все в доме было перерыто, навстречу ему жандармы выносили связки записей и дневников. Его заставили подписать протокол. Хозяйка, злобно глядя на квартиранта, кричала: — Змею какую я пригрела! Опозорил дом! — Да, попался теперь на голый крючок,— вторил ей Филат Реутов, который топтался посреди избы, торжествующе потирая руки.

9 В Верхотурье Иван прошел ночью мимо родительского   дома, к тюрьме. «Хоть бы в окно постучать...» Окна были темны. «Рано отец лег спать. Интересно, уже прочитал программу?..» — Иван представил, как отец достает рукопись из-за икон, как развертывает ее, досадует, не все понимая... Встали в памяти давно отзвучавшие слова отца: «Фармазоном не вырасти...» Самые неожиданные мысли приходили ему в голову. «Слышны ли мои шаги у Камня-Кликуна?.. За маевку со мной расплачиваются или кто донес? Нужно как-то сообщить о своем аресте семье.— Мучила неуверенность:— Что могут в охранке знать?» Перед ним промелькнули лица фоминских кружковцев. «Верю. Никто не предаст. И все-таки в Фоминке теперь уже есть свои пропагандисты... В Махнево десяток...» В тюрьме его вежливо расспросили об имени и занятиях, отвели в одиночку. В камере, на столе, привинченном к полу, лежало евангелие. Иван небрежно полистал страницы, усмехаясь про себя: на курсах их заставляли заучивать целые главы евангелия. Тогда он ничего в нем не понимал, в голове от «святой» книги стояла страшная путаница. И сейчас Иван, перелистывая страницу за страницей, читал, не вдумываясь в смысл. Сколько же здесь противоречий! И снова усмехнулся невесело: «Читаю евангелие! Просвещаюсь! А на воле идет борьба! Там нужны люди!» Но и «просвещался» он недолго. Через несколько дней его снова куда-то повели по родным улицам. «Вон на горке наш дом! Хоть бы кого-нибудь увидеть из своих. В семье могут потерять меня...» Тяжела покорность. Тяжело отдаваться чужой воле. Соседка от своей калитки увидела, бросилась к дому Малышевых. Выскочила простоволосая мать, кинулась к сыну, но рыжий лупоглазый конвойный отбросил ее в сторону. — Не плачь, мама! Все будет хорошо! Передай отцу, пусть чаще на божницу заглядывает! Анна Андреевна отозвалась: — Бога тоже потревожили! Иван понял: был обыск, программу партии за иконами нашли. Он похолодел: неужели и отец арестован?! Рыжий конвойный ткнул прикладом в плечо. — Рукам воли не давай! — крикнул Иван. Конвойные, переглянувшись, мстительно усмехнулись. — В Николаевских ротах покричишь не так! Николаевские роты! Шлиссельбург в Нижней Туре! Его втолкнули в теплушку. Проскрипел засов. Иван забился в угол вагона, томимый тяжелыми предчувствиями. Вспомнилась Пермь, избиение. «Тогда мне было труднее... Тогда я не знал, за что меня взяли. А теперь я знаю,— думал он.— И там, в Перми, мне сказали, что я — сила! Сейчас мне не должно быть страшно!» От станции Выя поезд, пройдя верст двенадцать, свернул к казенному Нижне-Туринскому заводу. Тюрьма помещалась в зданиях бывшего николаевского орудийного завода. «Почему тюрьма носит название Николаевских рот? По названию орудийного завода или... Известно только, что эти роты — жестокое, кровавое дело». Тюремные корпуса обнесены тыном из бревен, заостренных вверху. Бревна стояли вплотную один к другому. Рядом с воротами, с входом к лесу, несколько деревянных домов для конвоя и надзирателей. От тюремных бараков веяла холодная угроза. Лес. Тишина. Тяжелые ворота надсадно заскрипели, пропустили арестованного и сомкнулись. Тишина точно специально была придумана, чтобы внушить заключенным страх. По лесенке вниз выстроились надзиратели. Все в одинаковой форме. Синий яркий кант на брюках, синий шнур, свисающий от кобуры револьвера, все на одно лицо. Ударами кулаков они начали перебрасывать Малышева друг к другу. Встречными ударами не давали упасть. Пахнуло холодом и тлением. Голый камень, покрытый плесенью. Мелькнул перед глазами ушат, наполненный водой с пучками розог. Его били нагайками, ключами от камер. Он подавлял крик, кусал губы, стонал. Казалось, сотни ног терзали его тело, вдавливали в пол. Иван закрывал лицо руками. Били по рукам. Очнулся он ночью на сыром земляном полу. Тело горело и, казалось, не принадлежало ему. Уже не было больно. Только пересохло во рту. Какая-то неясная мысль тревожила сердце. Он не мог уловить ее и все шептал: — Все равно мне не страшно! В Перми было страшно... а здесь — нет... Я знаю своих врагов... Мысли все теснее переплетались в сознании: «Забьют? Жалко, что я так мало сделал? Что я сделал? Надо, чтобы и смерть моя стала сигналом протеста! Привязать себя к койке полотенцем, облить керосином из лампы... Обмануть надзирателей... Сжечь себя, да ведь здесь и лампы нет... Выжить! Выжить! Бороться с ними!» На другой день Иван встретил своих мучителей без страха, только ненависть к ним до боли теснила сердце. Вновь его оставили без сознания. Когда очнулся в темноте, спросил: — Значит, я еще жив? — и не обрадовался этому и не опечалился. Ему было все равно: он был уверен, что его убьют, и готовился к смерти. И опять нахлынули воспоминания о Перми. Первый арест. Слезы стыда. Иван удивился тому, что теперь не стыдно. А может быть, все это сон? Карцер — аршин в ширину, полтора в длину. Выпрямиться нельзя, вытянуть ноги или сесть — тоже. Поджав ноги, Иван полусидел. Голова его сваливалась. Он понимал, что сюда его привели не для того, чтобы он жил. А время бесконечно протяжно. Казалось, ничего нет на свете, кроме времени. Он силился вспомнить что-нибудь хорошее и не мог, словно сгорели чувства, воля думать и жить. Перед глазами мелькали несчастные лица родных — матери, отца, сестры. Он шептал разбитыми губами: — Мне легче, меня убьют...— и стонал:—Мама, перенеси! От мертвой тишины звенело в ушах. Тишина давила. Сколько это все может продолжаться? Что-то должно произойти! Что-то должно произойти! Скорей бы! Он хотел умереть. Откуда-то выплыли слова: «Тюрьма, милок, это временное препятствие для нас, революционеров!» Ах, дядя Миша, родной! Ты меня жить зовешь! Ждать зовешь и выдержать зовешь! Я нужен! Нужен!» Это был толчок для воли. Он должен выдержать. Он выдержит! ...Его снова куда-то потащили. Обласкала волна свежего воздуха. Солнечное небо шаталось над ним. Очнулся он не в карцере на этот раз, а в общей камере. Какие-то люди хлопотали над ним, поили водой, прикладывали к ранам примочки. Пахло гнилью, зловонием. к   — Кто ты? — несколько раз спросили его. — Учитель. — За что тебя? — Не помню... Иван закрыл глаза. Люди перестали допытываться. — Наш... молчун...— услышал он шепот. — Пить... Над ним склонилось заросшее лицо с лукавыми и теплыми глазами. Иван напился и отвернулся. Люди собрались кучкой у зарешеченного окна и читали. Иван подремывал под монотонный, приглушенный голос чтеца и вдруг вздрогнул, разобрав знакомые слова. Ленин! Они читали Ленина! Они заспорили о чем-то, Иван не слушал, весь поглощенный радостью: в камере читали Ленина. — А вас били? — неожиданно спросил Иван.— И разве разрешают здесь читать Ленина? — Очнулся! — они окружили его. Их было человек пять. — А ты откуда знаешь Ленина, такой молодой? Маленький бледнолицый арестант с шумом закрыл книгу, показал обложку: на зеленом коленкоровом переплете стояло: «Евангелие». Они переплели книгу Ленина в обложку евангелия. ...Несколько дней близости с этими людьми преобразили Ивана. Все еще лежа на нарах, разнеженный общим вниманием, он тихонько запел: Нелюдимо наше море, День и ночь шумит оно... Товарищи, присев около него, подтянули припев. И то, что он поет, что голос звучит бодро, наполнило его радостью. В двери громко открылось окошко. Раздался грубый голос надзирателя: — Прекратить пение! Все посмотрели на глазок и почему-то рассмеялись, будто им никто не может помешать петь. Но пение прекратили. — Почему эта тюрьма называется «Николаевскими ротами?» — Это еще в 1812 году Николаю Первому показалось мало обычных острогов. Он расширил устав тюрьмы, часть тюрем военизировал, для отдельных тюрем создал арестантские роты. Начальство — офицеры. Они и ведут «воспитание» заключенных. Избиения — обязательная мера. Арестанту пощады нет. Даже боевые патроны есть у караульных. — А мне говорили еще в Перми, что можно прокурора вызвать...— задумчиво сказал Иван. — Прокурорский надзор — далеко, не вызовешь. И не пытайся, друг, они отчитываются только перед комендантом крепости, а тот все одобряет. Даже начальник тюрьмы на вызов не приходит. Только озлобишь еще больше этих... А зачем терять силы? Время не торопится. Но товарищам некогда. То и дело вспыхивают споры. — Ты изучал «Историю культуры» Липперта? — Да, и Маркса «Труд и капитал». — Рассказывай. Кто еще что изучал? — У меня — Базаров и Скворцов «Краткий курс экономической науки». Иван забыл о боли, радуясь, что попал сюда: «Да это же школа!» С веселой жадностью он включился в занятия. — Здесь и Яков Михайлович... «Андрей» сидел... — Уважаемая тюрьма... А какое у тебя, соловей, партийное имя? От ласкового слова «соловей», как иногда звал его отец, стеснило дыхание. — Так какое же партийное имя? Иван быстро ответил: «Миша»... и подумал: «Дядя Миша, дорогой мой крестный!» ...Только в ноябре Ивана выслали в родной город под особый надзор полиции. Свобода. Глазам открылось огромное, безоблачное небо, морозный день и высокие сосны, оцепеневшие от стужи и окутанные снегом. Иван увидел эту красоту, но она его не согрела. Он ее не почувствовал. Бежали к монастырю верхотурцы. Иван останавливал знакомых, желая узнать, что произошло, но те отворачивались от него, как от прокаженного, обходили стороной. Какая-то приезжая богомолка сказала: — Святому монастырю портрет наследника престола Алексея Николаевича прислали... В раме... С императорской короной на голове. Иван побрел дальше, к реке. На заводях лед прозрачный, сквозь него видны камни, медленное движение рыб. За Иваном неотступно вышагивал человек с тростью. «Важная я теперь персона,— усмехался тот.— Даже портрет наследника престола не бежит смотреть, меня сторожит!» Маша тоже была без работы: неблагонадежную в школу не допускали. Жандармы наведывались и домой к Малышевым. Отец невесело смеялся: — Не дадут на нас ветерку дунуть... Берегут! Вот и наша фамилия в чести... Маша суетливо бросалась на помощь отцу, когда тот возвращался с работы: — Ты, Марья, не егозись. Иван да и ты много мне денег присылали... Отложили мы с матерью... Хватит пока...— говорил отец. Иван вздыхал: мало приходилось ему присылать в дом денег: все тратил на выписку литературы для крестьян. Снег быстро занес улицы, залепил окна. Талые, мягкие хлопья снега, похожие на перья, все падали, падали. — Пурга лошаденку у меня к земле пригибает,— жаловался отец, возвращаясь с работы. Ивану было стыдно: молодой, здоровый парень сидит дома, а пожилой, усталый человек вынужден работать за двоих. Он писал друзьям в Фоминку: «На отца смотреть больно: надо же прокормить такого лба, как я!» Писал он им и другое: «Веры в царя нет ни у кого. Правители напуганы революцией пятого года. Новому закону министра Столыпина верить нельзя. Растолкуйте крестьянам: кулаки выходят на хутора и захватывают лучшие земли, да им же еще и ссуды крестьянский банк огромные дает». Кочевы отвечали. «Мы поняли тебя, Иван. К нам приехали три семьи переселенцев. У них исподней рубахи нет, так их разорили. Земля их ушла под кулаков». Письма перевозила Маша. А большевиков становилось все меньше. Слабенькие уходили, сильные сидели в тюрьмах.

10 Только в январе полиция разрешила Ивану выехать из Верхотурья. Он задохнулся от радости, сообщая об этом отцу, и смолк, впервые увидя в глазах того слезы, тревогу. Началась бродяжья жизнь: деревня Коптяки — работа приемщиком, Филькинское лесничество... Снова пристрастное знакомство с людьми, отбор надежных, кружки. Только когда уже неслось сыроватое дыхание молодой травы, Иван Михайлович попал в Надеждинск. По утрам лилась над полями радостная песня жаворонка. Лес праздничный, свежий. Стволы елей в солнечных пятнах, на голых еще ветках березы дрожат капельки росы. Иван ходил по поселку, запоминал улицы, переулки, лазы в заборах. «Значит, завод получил название в честь бывшей владелицы округа Надежды Михайловны Половцевой. Запомним,— мысленно говорил Иван.— Строился завод два года, во время проведения Сибирской железной дороги выделывал рельсы. На берегу речки Каквы — бараки рабочих. Запомним, госпожа Надежда Михайловна Половцева... Смотри-ка, и электричество есть! Даже улицы освещены! А почему же это у бараков освещения нет? Почему рабочие живут так скучно, а вы шикуете в богатых особняках? А теперь еще и безработица. Рабочий день увеличивается, а вы, заводчики, стачки жестокостью подавляете, ингушей вызываете. Они носятся по рабочим поселкам с кривыми саблями, хлещут и детей, и женщин, кто попадется! И «черные» списки вы завели. А для чего? Сколько болезней среди рабочих? Сколько умирает? Недавно опять в мартеновском цехе погиб рабочий. Вас это не беспокоит? Деньги рабочим картонными жетонами заменили, лавочники и товары по этим жетонам отпускают! Не пройдет ведь вам это! Или думаете, что репрессии седьмого года нас на всю жизнь запугали? Рабочие здесь у вас в большинстве не оседлые, а пришлые. Чем их купишь? Создали рабочий кооператив? Так ведь это же обираловка? Ведь ни одного рабочего-пайщика в правлении нет! Вы этим хотите им глаза замазать? Не будет у нас с вами мира. Мне партия велит рабочим глаза открыть! Могу сообщить: нас много. Мы часто ходим на Какву, учимся... Каждый вечер в цехах листовки появляются. Мы откроем рабочим глаза, хоть я теперь уже и не учитель, а всего лишь конторщик в мартеновском цехе... Слышите, Надежда Михайловна, поет какой-то гуляка? Нет, вы послушайте, вам это полезно». Действительно, хриплый одинокий голос тянул: Он не брал громадных взяток, Был доволен небольшим: Кто принес яиц десяток, Того ставит он старшим... Малышев рассмеялся: «Выкусили? А вы говорите, что рабочие запуганы. Правда, нам вот листовки к Первому мая печатать негде! Но мы их напечатаем! Нас много! У нас целый склад литературы. Кладовщик — Федя Смиренов. Молод? Ну и что? Крепкий парень!» Иван перемахнул широкую канаву, попав на пустырь, извилистой тропкой прошел к бараку, где квартировал в каморке вместе с большевиком-рабочим — электриком газоэлектрического цеха Киприяном Ермаковым, с партийным именем «Потапыч». Из общего барака сквозь щели в некрашеных стенах проникал спертый воздух, запах лука, клопов, пота и махорки. Так пахнет нищета и скученность. Потапыч одного роста с Иваном, круглолиц и так же, как Иван, светловолос. Только залысины говорили о разнице в возрасте. Ему трудно было поступить на завод: неблагонадежен, хоть и не боится его никакое дело. Чернорабочий в листопрокатном цехе, на земляных и горячих работах и вот, наконец,— электрик. У «его необыкновенный дар слушать и понимать то, что делается в сердце собеседника. Именно он рассказал Малышеву, что дядю Мишу повесили. Иван, побледнев, вскочил с места. Говорить он не мог, только сквозь зубы бросал что-то бессвязное: — Попомнят... Уж я это точно знаю... Попомнят... Ермаков умолчал о подробностях. Оба они больше об этом не говорили. Ермаков жадно учился, много читал. Сейчас, глубоко засунув руки в карманы, Потапыч в чем-то горячо убеждал Федю, зашедшего на огонек. Иван услышал последние слова: «Пугливы стали рабочие!» Увидя Ивана, Ермаков рассмеялся: — Сияешь ты, брат, как новая шлифовка!— сделав руку горсточкой, поздоровался: они сегодня не виделись, Ермаков уходил на работу раньше. — А я, брат Киприян, сейчас с самой Надеждой Михайловной Половцевой говорил. Уж я стыдил ее, стыдил за порядки. Все ей высказал! — Да ведь у тебя, Миша, вся спина исполосована! Неймется тебе? — поддерживая игру, опросил Киприян. — Неймется, друг. — А что тебе Половцева сказала? — Враги, говорит, мы с вами были, врагами и останемся! — От этого ты и сияешь? — Всегда приятно иметь ясные позиции! А кроме того, песню я услышал хорошую! — Молод ты, Иван... кровь в тебе играет... — И я сегодня песню услышал...— сообщил Федя.— Вот... Инженеру подкатило, Паром рыло обварило, Жалко нам, братцы-ребята, Что всего не окатило! Маленький срезанный подбородок и слегка вздернутые губы Феди дрожали от смеха. — А вы говорите, рабочие пугливы! Пошли на Какву, нас ждут. Висело теплое безветрие. В пруду дружно рылись утки, уткнувши в воду носы. Федя бросил в них мелким камнем. Утки взмыли вверх. По пруду обручами пошли круги. — И почему это я не все понимаю на кружке, Миша? — пожаловался Федя.— Ну, что царя свергнуть мы должны, я уже знаю, а вот... — Молод ты еще,— рассмеялся Иван. Хотя и сам был только на год старше Феди. — И делать для революции я ничего не умею... — Верь. Если веришь, то и умение придет... А сейчас давай-ка песню: говорить нельзя, кусты могут услышать... И полились три голоса над сонным поселком, по нарядным берегам. Занятия кружка каждый раз начинались с сообщений Ивана о «текущем моменте»... Сидя на траве вместе со всеми, он начал: — Положение такое: у нас, на Урале, сейчас идут стачки. На Нижне-Салдинском заводе стачка продолжалась два месяца. Там было три смены по восемь часов. В заводоуправлении додумались: одну смену съели, а две разделили поровну. Вези, рабочий, по двенадцать часов в сутки! Таковский! А заработок уменьшили. Голодали, а не сдавались рабочие. Бастовали в Нижнем Тагиле и на медном руднике. ...В Екатеринбурге большевики восстановили городской партийный комитет. ...Все готовятся к конференции в Праге. Там будет подведен итог борьбы против меньшевиков. Послышался треск сучка под ногой. Все смолкли. Из-за сосен на поляну вырвался опоздавший на занятия рабочий, красивый, с русыми кудрями. — Что случилось? — Заводоуправление вызвало карательный отряд казаков! Послышался ропот: — К Первомаю, значит? Первомай у нас сорвать хотят! — Спокойно,— приглушенно сказал Малышев.— Сейчас продолжим занятия. Расходились за полночь по одному, по два человека. Иван возвращался вместе с Ермаковым и удивлялся про себя: как выдерживал Потапыч такой трудный режим дня? Вставал рано, работал целый день, много занимался, спал три-четыре часа. Правда, и засыпал Ермаков быстро, как ребенок, что-то бормоча во сне. Неожиданно в Надеждинск приехала Маша. Она теперь работала конторщицей в лесничестве около Тагила. Сконфуженно краснея, сообщила, что выходит замуж. Ее будущий муж — вдовец. У него двое детей, мальчик и девочка. Живет в Тагиле. 6Иван Михайлович с ласковым любопытством смотрел на сестру. — Любовь? Маша отвела взгляд в сторону. — Дети такие славные! Девочка Тоня от меня не отходит...— торопливо произнесла она. — А как же наше дело? Отстраняешься? — Ни за что! Но мне ведь, Ваня, уже двадцать пять. А тут я сразу — и жена, и мать... Детям-то мать нужна! — Героизм, это, говорят, умение видеть мир таким, какой он есть и любить его! — пошутил Иван. В воскресенье, когда охрипшие колокола сзывали в церковь, кружковцы, человек пять, отправились с гектографом в лес: нужно было печатать листовки. Пошла и Маша. Голубой день подымался над землей. Низко висели облака, неподвижные, сверкающие. За мостом, по берегу Каквы, луга, пышные кустарники. Кружковцы несли корзины с провизией, чайник. Выбрали место, разостлали на траве скатерть; двое в кустах патрулировали. Текст листовки Малышев уже написал. Приготовились печатать. Однако с одного конца поляны раздалась песня караульного: Снова я к родной семье вернулся, О которой часто так грустил... Это было сигналом: чужие. Гектограф и бумагу спрятали в кусты. На раскинутой скатерти: вмиг оказались закуски, рюмки, бутылки с водкой. А песня, уже с тревожными нотами продолжала предостерегать: Снова в шахту темную спустился И живым себя похоронил... На тропе показался верховой, за ним другой. Казаки из карательного отряда! Маша налила два стакана водки, с усмешкой поднесла казакам. Те выпили. Им налили снова. Федя Смиренов подал им по огурцу. Один из карателей тут же сполз на растрепанную траву, уснул. Маша, смеясь, взобралась в освободившееся седло, тронула коня. Пьяный каратель поскакал за ней. Под храп казака были напечатаны листовки. Под его храп пели песни, Иван из озорства прочитал стихи: Скоро, скоро куртку куцую Перешьют нам в конституцию, Будет новая заплатушка На тебе, Россия-матушка! Ночью листовки были разбросаны по заводу. После работы, возвращаясь домой, Иван почувствовал: слежка. Свернул в переулок. А шаги, осторожные, крадущиеся,— за ним. У крыльца барака на плечо его легла тяжелая рука. Обернулся. Перед ним стоял тот самый казак, который ускакал за Машей. Она достаточно поводила его вчера за нос, так что он только под утро добрался до спящего своего товарища. Увидев знакомого, казак сконфуженно улыбнулся: — Так вот ты кто — Малышев! Ну уж нет! Уж я знаю, что листовки эти разбросал не ты... Уж я так им и скажу, что Малышев не виноват! — Да разве я позволю, ваше благородие! Да ни в жизнь! — Я им скажу...— стражник ушел. Навстречу Ивану из барака на освещенное крыльцо вышел рабочий в заплатанном пиджаке. Дряблые старые веки нависли над глазами. Выражение лица было страдальческим. Иван остановился. — Что же ты, Степан, костюм себе получше не купишь? — Не по карману, Ваня... — Неужели уж на костюм не заработал? — с неожиданным пылом воскликнул тот.— Вот на мне костюм разве плох? А стоит восемнадцать рублей... В Верхотурье покупал. Степан принялся разглядывать костюм — синий, в чуть заметную полоску. — Неужели восемнадцать? А у пас в кооперации хуже этого — двадцать два! Иван вздохнул: — Наценку сделали, значит... чтоб было на что ковры покупать. — Какие ковры? — А ты в контору разве не заходишь? Зайди, посмотри! Шикарный ковер — от стены к стене! А управляющему в кабинет постлали еще пошикарнее! Ах, какая красота, посмотрел бы ты! — Да на какие деньги? — Так вот... наценка-то на товары для пайщиков... А ковры шикарные! Дома Кипрнян спросил, смеясь: — На ходу агитируешь? — На ходу... — Не даешь ты людям покою, Иван! — Нет, ты подумай, до чего обнаглели заводчики! Людям надо глаза промывать! Надо бы нам с тобой еще к углежогам съездить, как там живут. Не заросли бы и там у людей глаза... Киприян уже спал, сладко посапывая. Иван тихо сел к столу и развернул книгу. ...Опять падал снег, опять подморозило землю. Началась зима одиннадцатого года, похожая на все зимы, какие помнил Иван, но, как всегда, он не переставал дивиться свежему морозцу, мягким хлопьям снега. Выехали в курень углежогов уже в санях. Снег ярко скрипел под полозьями, ели застыли, опушенные куржаком, как белыми тенетами. Хотелось глядеть вокруг и глядеть... В ряд стояли томильные кучи, как курганы. Всюду поленницы дров, прокопченных сажей. Пахло дымом. И люди, черные, пахнущие дымом, сновали от сарая к сараю. Привязав лошадь к сосне и бросив перед ней охапку сена, приехавшие направились к кучам. Неожиданно Иван остановился, задержал товарища: — Подожди! Из-за кучи несся женский смех и  мужской  приглушенный голос: — А что вы смеетесь? Верно я говорю: утекла водица, в ручей не воротится! Ох, и много я вашего брата прозевал! Глаза разбежались! Пока оглядывался, годы прошли! Лицо Ивана светлело, расплывалось в улыбке. — Что ты? — начиная улыбаться и сам, спросил Киприян. — Подожди... За кучей продолжали смеяться: — Как же ты, Семен, без бабы-то обходишься? — Так ведь как? Сирота и пуповину сам себе режет! — Он. Большеголовый... Немцов! — сказал Иван. — Какой Немцов? Но Иван, не слыша вопроса, бросился вперед. Девушки при виде незнакомого скрылись. Заросший густой черной бородой, в угольной пыли, Немцов был неузнаваем. У него белели только глаза и зубы. — А я по поговоркам тебя узнал! Никто их столько не рассыпает, как ты! — тряся друга за плечи, заглядывая ему в глаза, смеялся Иван.— Да как же ты сюда попал, ведь ты на Север удрал? — Надоело, знаешь, там с солью да с рыбой возиться! В сердце и без того соль... Сам-то ты как здесь? Ведь тебя... Иван приложил к губам палец. Немцов поправился: — Ведь тебя женить хотели! — Невеста от меня отказалась... — Ну, опять-таки, играешь с кошкой — люби и царапины... А как там Стеша живет, не знаешь? — Она все в той же церкви поет. — Верная. А в семье как у тебя? Маша замуж не вышла? — Выходит, но боится: братишка «Миша» у нее на руках! Немцов понял. Значит, «Миша» — партийная кличка Ивана. Семен огляделся. Около них стоял Ермаков и весело смеялся. Немцов, обращаясь к нему, сказал: — Так уж, видно, ему на роду написано: упал в воду, так дождя не бойся! — Ну, а ты-то как... боишься дождя или не боишься? — Иван посерьезнел. — Так ведь привык уж... И к дождю привык... — Здесь, как, часто мочит? — Мало нас здесь. Прячемся, как кроты, за печами-то... Дождик-то и не достанет... — Яснее говорить нельзя? — Идите к лошади. Я за вами, а то у нашего мастера ухо длинное... Усевшись в сани и закрывшись шубами, все трое зашептались «яснее». — Кооперация здесь есть? — Мы все пайщики,— неожиданно раздражаясь, сообщил Немцов.— Ларек сюда выезжает два раза в неделю. Цены — не подступись! — То-то и оно! Ну, ты с детства-то понятливый был, разберешься без нас, что делать. Гармонь-то с тобой? — Она без меня — никуда! — Помогает? Вот мы для нее тебе песен подбросим! Разговор о кооперативе в последние дни среди рабочих не прекращался. Особенно сердились женщины. — Слышь, Лукьяновна! Что это ты от дочери из Перми сатинет ждешь? Разве здесь, в «трудовой»-то, не купишь? — Да ведь здесь сатинет-то шесть гривен аршин, а в Перми — четыре гривны! — А я башмаки здесь за пять целковых купила. А послышу, в Екатеринбурге всего три целковых им цена! Вот тебе и «трудовая» кооперация! — Обдирают нашего брата со всех сторон! Рабочие негодовали уже открыто, требовали отчета, смены правления кооперации. Администрации завода сопротивляться этому было невозможно: кооперация считалась рабочей. Подпольщики старались не пропустить возможность легализовать свою работу. В новое правление кооперации вошли они в большинстве. Иван Малышев был избран в ревизионную комиссию. Избрали до десятка уполномоченных. В лавке с утра до ночи теперь толпился народ. — Смотрите, бабы, жакетка-то летняя всего восемь рублей, а я, дура безмозглая, двенадцать отдала, хоть реви! Целый год на нее копила! — Ну, теперь цены божеские! Иван, радуясь вместе со всеми, думал: «Дали бы нам подольше поработать, тогда все поняли бы, как надувают рабочих». Долго работать им в кооперации не дали. В один из вечеров Иван упаковывал литературу, полученную из Перми, и ждал Федю Смиренова, чтобы сдать тому для распространения по списку. Список на тонкой папиросной бумаге лежал перед ним. Услышав шаги, он спросил: — Что долго, Федя? Подняв голову, немедленно скомкал список и взял в рот: в комнату вошли два полицейских, стремительно подскочили к столу, начали разглядывать книги по корешкам: — Так-так... Чернышевский... Герцен... Издания «Донской речи»... Взять! — и сшибли книги в мешок. Иван, стараясь проглотить список, с тоской думал: «Хоть бы Федя не приходил! Ах, хоть бы он не пришел сейчас!» Федя пришел. Один из жандармов стал у дверей. Федя побледнел и тяжело опустился на табурет. Иван ободряюще улыбнулся: у парня первый арест! Где-то в глубине заныло: «Хоть бы не в Николаевские роты!» С улицы послышался грозный окрик: — К кому? И голос Киприяна: — Монтер я... вызвали свет починить... — Уходи, свет здесь есть! Сердце облила радость: Киприян ушел, успеет предупредить товарищей. Однако радость была преждевременной: в эту ночь были арестованы все члены партийного комитета и увезены в Нижний Тагил...

Продолжение следует.

uraljournal.ru


Смотрите также