Анализ стихотворения Цветаевой Кто создан из камня. Камень цветаевой


История камня Марины Цветаевой?

Нет, Veresk не рассказал историю камня-кенотафа, и как это "восстановлен", и что это за "во избежании".

И никогда цветаевские эссе не назывались рассказами, веды сговорились остановиться на определении "эссе", но и оно не точно, и "автобиографическая проза" - не точно...

Думаю, ближе к правде будет "цветаевская мифология", или просто "миф", но не о том речь.

А речь - о приключениях камня, заказанного МЦ в "Хлыстовках"; так вот не был он установлен - убран - восстановлен, хотя материал указан верно - тарусский доломит и место извлечения - тарусская же каменоломня.

"Магический кристалл" прозы не одного Сеню Островского обратил в новую веру, с Львом Мнухиным произошло то же: открытие поэтического гения МЦ через её прозаическое мифотворчество...

Но сейчас нас интересует зачарованный студент-филолог-киевлянин Сеня, как он, прочитав Маринину просьбу, рванул, будто по зову Флейтиста-Крысолова, в далекую неведомую Тарусу... А денег мало-мало, а в кармане - вошь на аркане (сало и чёрный хлеб), а ничегошеньки-то он не знает - ни с кем "утрясать" формальную часть желания, ни как отнесутся к "матчасти" желания родные и близкие покойной, если таковые имеются.

В общем, на голом энтузиазме прикатил, на перекладных, автостопом, расплачиваясь стихами - своими и Мариниными.

Так получилось же! Довезли!

И вторым везением Семёна было отсутствие Ариадны Сергеевны (Али, дочери МЦ, если кто вдруг запамятовал) в тот день в Тарусе - она была в Москве и отчаянно билась за "памятник нерукотворный" - издание материного стихотворного сборника (который осуществится только в 1965-м, а куцее издание 61-го воспринималось ею как номинальное). Она страшно, панически испугалась "несанкционированных" действий, их катастрофических последствий для пробиваемого томика...

Его тепло приняли и приютили сёстры МЦ - Валерия и Анастасия, они же и советов надавали, как оказалось, смертельных для затеи студента. Они и Марину не любили, и Алю. Возможно, захотели немножко развлечься, поглядев, что из всего этого экстатического энтузиазма получится.

Целиком приключения влюблённого авантюриста Семёна Островского можно прочитать тутъ (подзаголовок "Детективная история, или Роман с Камнем").

Излагаю кратко:

да, договорился, да, сам облик надписи сочинил (художница отказалась, донесла мужу, муж донес в верха и Але), минуя старую - "русскую" - орфографию, местный исполком всё одобрил и помог, и каменотёсы за бутылку согласились, и камень стоял, и не было сие место - на высоком берегу Оки - пусто, и потекли паломники, и усыпали кенотаф цветами...

Простоял он чуть больше недели.

Ариадна - Орлову (главному редактору "Библиотеки поэта"):

Фотографию того, сениостровского, камня сделала Анастасия Ивановна Цветаева:

Трогательно: цветаевские слова закавычены, подпись - МЦ.

По Ариадниному настоянию камень был убран, разбит, а из осколков получились отличные ступеньки для одного из частных тарусских домов.

Нечего было "восстанавливать".

Совершенно новый камень-кенотаф, какого-то "типографского" обличья, был установлен в 2006 году. Да, а подтверждения года установки этого камня, как и имён создателей, я пока не нашла... Октябрь 2006-го - это памятник Марине стараниями Соскиева—Мессерера...

В общем, это новый вопрос, кто архитектор / скульптор кенотафа-2 и что за год под названием "более спокойные времена"? О_о

Может, я неверно понимаю глагол "восстановить"?! О_о

Наиинтереснейшая информация по вопросу:

1) Случай с памятным камнем в Тарусе;

2) Таруса, 1962 год;

3) Две сестры, из которых одна всегда оставалась подголоском...

4) О памятнике. Белла и Марина;

5) тарусские страницы в фотографиях;

6) рассказ о «Доме Тьо»;

7) фотоэкскурсия по цветаевской Тарусе:

8) "холм, где находится камень, считается..."

9) ещё несколько тарусских видов.

КАМЕНЬ

www.bolshoyvopros.ru

18 июня 1939 года Марина Цветаева вернулась в СССР

В эмиграции Марина Ивановна написала в рассказе «Хлыстовки»: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: „Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева“». Также она говорила: «Здесь, во Франции, и тени моей не останется. Таруса, Коктебель, да чешские деревни — вот места души моей».

На высоком берегу Оки, в её любимом городе Таруса согласно воле Цветаевой установлен камень (тарусский доломит) с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». В первый раз камень был поставлен усилиями Семена Островского в 1962, но затем памятник был убран «во избежание», и позже в более спокойные времена восстановлен.

Семен Островский сейчас живет в Нью-Йорке и пишет стихи для детей, а в 1962 году он был студентом Киевского университета. И вот Сеня, как его называли друзья, решил, что надо выполнить завещание Марины Цветаевой. Об этом очень интересно рассказывает Клавдия Лейбова, прозаик, историк литературы. 

Клавдия Лейбова "Две поездки к Марине Цветаевой"

1. Таруса, 1962 год

В 1961-м году стараниями Константина Георгиевича Паустовского вышел сборник «Тарусские страницы». Там впервые был напечатан рассказ-очерк Марины Цветаевой «Кирилловны». На самом деле название ему – «Хлыстовки», но, видимо, для прохождения через цензуру его переименовали. Впрочем, рассказ как был, так и остался – о хлыстовском ските в Тарусе.Цветаевская проза нас поразила, нет, скорее – пронзила, я имею в виду круг моих друзей. Те, кто были постарше, слышали о Цветаевой, иные и читали кое-что, а для более молодых эта публикация стала толчком к пробуждению нашего невероятного, жгучего интереса к ней. Появились перепечатанные на папиросной бумаге, – чтобы машинка взяла больше копий! – стихи ее. Мы буквально «заболели» Цветаевой.Рассказ «Кирилловны» заканчивается такими словами: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень:

«Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева»

/Рассказ М.Цветаевой «Хлыстовки»/«Кирилловны» можно прочесть здесь (ред.)/

И вот один киевский студент, Островский Сеня – так называли его тогда друзья, и мы будем дальше так его называть, - решил, что это скромное завещание Цветаевой пришла пора выполнить. Удивительно, - как оказалось, никому, и даже ее родным, живущим в Тарусе, это или в голову не приходило, или же, как мы увидим дальше, этому мешали другие причины.

Он стал предлагать своим друзьям поехать в Тарусу вместе, но кто не мог из-за работы, кто – из-за денег, большинству же сама идея эта казалась просто бредовой. У самого Сени не было никакого плана действий. Он не знал, что из себя представляет Таруса, не знал, есть ли еще в Тарусе кто из родственников Марины, более того, до той поездки он ни разу не был даже в Москве. У него не было никаких адресов и никаких рекомендательных писем. Да и денег у него было до смешного мало, - после посещения Тарусы он должен был сразу же направиться в Ольвию на раскопки древнегреческого поселения, где по рекомендации друзей его ждала работа землекопа в археологической экспедиции. Денег было так мало, что на проезд нормальным транспортом - поездом или автобусом - не хватило бы. Он не мог даже позволить себе питаться в столовых, и запасся в дорогу черным хлебом и солёным салом – самым дешёвым, что было в то время. В общем – он был нищим студентом Киевского университета, и выглядел в своей дорожной одежде соответственно. Правда, тогда почти вся страна была нищей, и он не особенно отличался от многих других наших соотечественников. Но двигала им великая любовь к великой русской литературе, на которую, кажется, обречены все интеллигентные еврейские юноши с возвышенными помыслами…

Единственный транспорт, на который он мог рассчитывать, были попутные машины. Расплатой же за проезд должно было послужить стихотворение, которое он, позволив себе некоторый прагматизм, специально для этого случая написал:

Я солнце,Золотое солнце лета.Задуйте согревающий очаг,Забудьте ваши жалкие монеты –Всем хватит золота в моих лучах.В дорогу собирайтесь до рассвета,А те, кому она не по плечу,Не покупайте, граждане, билета,Езжайте зайцем –Я за вас плачу.

Уж и не знаю точно, как он свою плату предъявлял, но срабатывало безотказно во всю неблизкую дорогу!

В Тарусу он выехал в начале июля. С утра пораньше он встал на шоссе в Дарнице, откуда начинается путь на Москву. И дальше продвигался так: если на его поднятую руку машина останавливалась, подбегал к кабине и говорил водителю примерно следующее: «Подбрось, друг, студента». «А куда тебе?» «В Москву». Говорится походя, так, будто Москва – это где-то совсем рядом, за соседним поворотом. Ехал с попутным шофёром до тех пор, пока машина не сворачивала с трассы. А там ловил другую машину. И так до того места в районе Серпухова, где нужно было свернуть на Тарусу.

Ночью в кабине можно отлично поспать, не хуже, чем в гостинице. Едет, ест свои хлеб да сало, запивает сырой водой. Обычно водители интересовались, зачем и для чего едет. Тогда он рассказывал о великом поэте Цветаевой, о её трагической судьбе и завещании, которое он едет исполнить. Читал по памяти ее стихи, которых знал множество. Никто ни разу не усомнился в его искренности. Возможно, были шофёры, которые принимали своего странного пассажира просто за чокнутого, но не опасались, потому что вид его, несмотря на весьма убогую одежду и скарб, был, в их понимании, вполне интеллигентный – еврей и, к тому ж, очкарик. Так доехал он до развилки на Тарусу, а там на попавшейся попутке и достиг цели своего путешествия.

В Тарусе он резонно посчитал нужным провести ночь в местной гостинице, чтоб привести себя в божеский вид и отдохнуть от дороги. На следующий день решил ознакомиться с городком и попытаться найти нужных ему людей.

Утром, выйдя в город, от первого встретившегося на улице человека он узнал, что в Тарусе живут Валерия Ивановна Цветаева (сводная сестра Марины Ивановны) и Ариадна Сергеевна Эфрон, ее дочь. Сестра Анастасия Ивановна Цветаева бывала в Тарусе наездами, но сейчас как раз оказалась здесь.

Ему показали, где находится дом Валерии Ивановны. Приняла, выслушала, хотя его предупреждали о ее строгом нраве, и предложила поговорить с Анастасией – мол, она сестра Марине только по отцу, а вот Анастасия ей родная сестра. Анастасия Ивановна сразу же горячо приняла идею установки такого камня. Ариадны Сергеевны в это время в Тарусе не было, она была в Москве и занималась подготовкой к печати цветаевской книги стихотворений. Так что решение принимали две сестры Марины. Может, они решили преподнести Ариадне сюрприз? Сеня, хоть как ни наивен был, по недомолвкам понял, что в их отношениях с Ариадной были некоторые сложности.

Валерия Ивановна сразу же предложила Сене остановиться у неё в доме, где она жила с мужем, Сергеем Иасоновичем Шевлягиным. Там была совершенно отдельная маленькая комнатка. Сёстры помогали ему только советами, все так сказать «производственные» расходы, которых, к счастью, оказалось совсем немного, шли за его счёт. Не было никакого страха, наоборот, было ощущение окрыленности и свободы.

То, что мысль о выполнении цветаевского завещания пришла постороннему человеку, совершенно не вызывало ни у кого настороженности. Наоборот, для ее близких это вполне соответствовало идеям Марины: любовь – это действие. Юноша был для них не просто почитателем творчества Марины, а человеком, каторый выражает свое почитание – поступком.

В Тарусе издавна существовали каменоломни. Сеня отыскал директора, которому тут же откровенно изложил, зачем нужен, просто необходим ему камень, сказал, что может заплатить, и даже показал директору деньги. Тот от денег отказался и сказал: «Выбирай. Любой камень в этой каменоломне - твой». Сеня выбрал камень, который своими очертаниями напоминал книгу. Директор подогнал подъёмный кран и самосвал. Предварительно с согласия Анастисии Ивановны определили место установки – рядом с могилой художника Борисова-Мусатова, откуда открывается чудный вид на Оку и заочье.

Надпись пришлось делать самому. Художница Бондаренко, к которой по совету сестёр Цветаевых Сеня обратился за помощью, первым делом заподозрила что-то неладное, и наотрез отказалась участвовать в деле. Он же в простоте душевной предполагал, что надпись на камне мог бы вырезать её муж, скульптор Бондаренко - в это время рабочие как раз трудились над установкой постамента для памятника Ленину работы этого самого Бондаренко. Памятник скульптор великодушно подарил городу Тарусе в ответ на подарки властей города, выразившиеся в прекрасном земельном участке и других привилегиях.

Рабочие, в отличие от четы Бондаренко, выслушав с исключительным вниманием страстный Сенин рассказ, сразу же согласились помочь. Плата – исконно русская: бутылка. Нужен был только эскиз надписи. Валерия Ивановна дала большой лист бумаги. Эскиз пришлось делать самому, на что ушла вся ночь. Он никогда ничего подобного не делал, и вполне мог посочувствовать Остапу с Кисой, подрядившимся писать лозунги. Однако же работа была сёстрами одобрена, они даже утверждали, что шрифт надписи был в духе времени, в котором Марина жила.

Когда камнерезы делали надпись, скульптор Бондаренко несколько раз проходил мимо, близко не подходил, но всё видел. Рабочие тоже видели его, но они были уже, как говорится, «хороши», и совершенно игнорировали появление своего босса. Такое впечатление создавалось, что они были даже рады случаю как-то насолить ему, явно была вражда между ними. Работали они вдохновенно, и в результате установили камень весьма профессионально.

Весть об этом событии разнеслась в Тарусе мгновенно. Сразу же после установки к камню стали приходить люди. Несли цветы из своих садов и палисадников - ведь живы были еще люди, помнившие и Цветаевых, и лучшие времена Тарусы.

Тем временем Бондаренки не бездействовали. Они сообщили в соответствующие органы о том, что в Тарусе действует скульптор-авантюрист, каторый хочет «сорвать» деньги на заказ памятника Цветаевой, и потребовали остановить безобразие. Они телеграфировали Ариадне Сергеевне и та, сгоряча и не разобравшись, попалась на их крючок, тоже потребовав «остановить безобразие».

«Безобразие» остановили уже после Сениного отъезда. Он провел в Тарусе шесть счастливых дней, и за это время познакомился с множеством интересных людей, которые стали его друзьями на всю жизнь. К сожалению, никого из них уже нет в живых…

Несколько месяцев спустя он получил письмо от Ариадны Сергеевны, которая косвенно выразила сожаление, что поддержала Бондаренко. Еще она писала, что Марине, несомненно, понравился бы его поступок, но по своей молодости, писала она, «…вы многих обстоятельств не понимаете». Она желала ему всего самого наилучшего и сожалела, что всё так грустно и бездарно закончилось…

Через некоторое время Анастасия Ивановна передала Сене просьбу Ильи Григорьевича Эренбурга позвонить ему. Эренбург, желая загладить резкость действий Ариадны Сергеевны, сказал, что сейчас не время поднимать вопрос о памятнике Цветаевой, так как «Кочетов & Со. только и ждут возможности воспрепятствовать изданию большого Цветаевского тома. А нерукотворный памятник поэту сейчас важнее».

…Камень был увезен и разбит.

Том стихотворений вышел в 65-м году.

Тогда же, 40 лет назад, киевский студент Сеня Островский написал стихотворение

КАМЕНЬ

Таруса,ПустьУтраты грустьНе омрачит воспоминанье.Я чувствую сквозь расстоянье:Та Русь.Пусть снова встанет камень плоскийВ туманном мареве моём.Пейзаж неброский,Берег окский...Марина,Мы опять вдвоём.Марина,Я опять припомнил,Как шёл я,Время торопя,В тарусскую каменоломнюЗа этим камнем для тебя.Я знал –Не монумент безмерный,А просто камень должен стать.Пожизненный,А не посмертный.Ведь здесьХотела б ты лежать.

P.S.Два письма «по поводу» – из вышедшей в 1996 году книги Ариадны Эфрон «А душа не тонет...», (письма 1942-1975, воспоминания).

В.Н. ОРЛОВУ*7 августа 1962

...В Тарусе в это время навалились и тревоги о самодеятельном камне, о прочем уж не упоминаю. Теперь о камне: читайте внимательно и срочно высказывайте мнение. – В середине июля в Тарусу приехал некто Островский, студент-филолог Киевского ун-та, по велению сердца решивший установить камень с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева» - на маленьком участке над Окой, где похоронен Борисов-Мусатов. Островский получил разрешение исполкома, нашёл рабочих, высекших надпись и приваливших камень к месту; действовал он (...) без ведома кого бы то ни было из комиссии или хотя бы друзей мамы (сестёр Марины Ивановны Ариадна Сергеевна. не берёт в счёт! К.Л. ). Мои знакомые (Бондаренки. К.Л. ), увидавшие всю эту возню, дали мне телеграмму, я ответила телеграммой же, в к-ой написала, что считаю установление памятника без участия родных, знакомых и в обход комиссии – недопустимым. Работы прервали, памятник не установили, Островский уехал, (...) камень постоял у ограды мусатовского участка и на днях исчез – как и куда неизвестно.

В.Н. ОРЛОВУ15 августа 1962

Милый Владимир Николаевич, мнение Ваше насчёт памятного камня получила, оно, конечно, вполне соответствует моему.Я только что из Тарусы, провела там три дня, узнала историю во всех подробностях. Конечно и несомненно – Островский чудесный мальчик, вполне, весь, с головы до ног входящий в цветаевскую формулу «любовь есть действие», мне думается, что, когда соберём мнения всех членов комиссии по поводу его великолепной романтической затеи, надо будет написать ему от имени комиссии, т.е. суметь и осудить необдуманность затеи, и... поблагодарить его за неё. Мальчишка совершенно нищий, в обтрёпанных штанцах, всё сделал сам, голыми руками, - на стипендию – да тут не в деньгах дело! Сумел убедить исполком, сумел от директора каменоломни получить глыбу и транспорт, нашёл каменотёсов – всё в течение недели, под проливным дождём, движимый единственным стремлением выполнить волю... И мне, дочери, пришлось бороться с ним и побороть его. Всё это ужасно. Трудно рассудку перебарывать душу, в этом всегда есть какая-то кривда. В данном случае – кривда вполне определённая. Что делать! Что поделаешь!»

P.P.S.…У меня хранится фотография тарусского камня, сделанная сорок лет назад Анастасией Ивановной Цветаевой. Я получила ее от моего друга Бориса Рабичкина вместе с историей о неизвестном мне тогда Сене Островском. На ней хорошо видна надпись, которую завещала сделать М.И.:

«Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева»

Бывшего киевского студента и автора приведенных выше стихов Сеню Островского я не так давно разыскала. Поэт Семен Островский живет теперь в Нью Йорке и пишет хорошие и добрые стихи для детей.

А куски камня через некоторое время нашла одна из жительниц Тарусы. Из него сделали ступени, ведущие к ее дому, стоящему над Окой.

И в этом что-то есть доброе, потому что Камень продолжает людям служить.

 Памятный камень Марины Цветаевой.Фото сделано Анастасией Ивановной Цветаевой

2. Елабуга, 1982 год

Говорят, тем, кто впервые делает ставку в тотализаторе, обычно везет…

В первый раз я взяла в руки фотоаппарат, чтобы самой нечто сфотографировать, когда поехала в Елабугу. Все получилось.

В силу романтических причин Елабуга никогда не представлялась мне реальным местом на земле, где просто живут люди. «Елабуга» – было синонимом одиночества, растерянности, потерянности – своего предназначения, семьи, последней соломинки – сына; себя. В общем, превратилось в знак: Елабуга - Беда. Большая беда, с большой буквы.

…Из холодного автобусного чрева – за четыре часа езды от Казани автобус так и не согрелся! – ступаю я на землю города Елабуга. Живого, реального и довольно многолюдного уже в этот ранний час. Из автобусной стужи – в яснейший, теплейший, прямо-таки сияющий июньский день.

По дороге добрые люди посоветовали мне сразу идти в город пешком, потому что между автовокзалом и пристанью ходит один автобус, а в это время он уже «обедает». И пошла я на пристань, по той дорожке, по которой Марина Ивановна точно проходила – и приплыла сюда из Казани, и в Чистополь потом плыла на пароходе.

Иду, стало быть, по хоженой тропинке – а это и в самом деле тропинка с горы вниз к Каме, скорее всего, та же самая, только узенько теперь заасфальтированная. Тихо, птицы поют вовсю, зелень еще какая-то первозданно-зеленая, не запыленная. Идиллия, первый день творения! Думаю: а в те две мучительные недели августа здесь так же было красиво? И моя заданная a priori враждебность к данной окружающей среде отстраняется. И идет по этой дорожке отдельно от меня, но в ногу. И дышим одинаково.

Пришла к пристани, постояла и посмотрела на крутой обрыв над ней.Никто расспросам моим – «Как пройти к дому Бродельщиковых?» – не удивляется, хотя старых хозяев, у которых Цветаева с сыном сняли комнату по приезде, давно уж нет. Показывают, но все же любопытствуют: «А вы откуда ж будете?», и очень удивляются –Вон-на-а как! – что так издалека. Хотя елабужане к посетителям уже привыкли, и терпеливо несут бремя нелегкой славы своего города, столь неожиданно на него свалившееся…

По дороге с пристани разговорилась с молодой барышней, студенткой Елабужского пединститута. Нам было по пути, снова расспросы, – откуда и зачем. Посоветовала зайти в пединститут, там на кафедре русской литературы есть кой-какие материалы и фотографии. Расстаемся у поворота, нужного мне.

От улицы Карла Маркса – центральной елабужской – чуть не доходя до пединститута, очень круто влево и вниз, а затем вправо, уходит улица Жданова, бывшая в 41-м году – Ворошилова. А по-старому – Малая Покровская. Вот и попала Марина Ивановна с Покровского бульвара в Москве, первом своем городе, на Малую Покровскую в последний свой город…

На улицу Жданова с улицы Карла Маркса не входишь, а как бы ныряешь. И с этим нырком, именно здесь я почувствовала то, что у Пастернака: «Ты здесь, мы в воздухе одном…» Никакой мистики, но в момент пересечения воображаемой черты, за которой улица Жданова начинается, именно здесь, ни секундой, ни днем раньше – просто не помнила, - вдруг слышу как бы чужим голосом произносимое:

В моей руке – почти что горстка пыли –Мои стихи… Я вижу: на ветруТы ищешь дом, где родилась я, илиВ котором я умру…

… в котором я умру… в котором я умру… в такт моим шагам, до дома, угаданного мною по выступающей с торца нашлепке мемориальной доски.

Дом как дом. Глухой забор. Все заперто. У забора на лавочке – бабушка.Опершись на палочку руками и подбородком, очень спокойно наблюдает мое некоторое сначала оцепенение – просто стою, уставившись на дом и на доску, довольно долго стою. Потом вспоминаю о фотоаппарате. Мои дальнейшие манипуляции – суечусь от неумения, не уверена, можно ли снимать без предварительного спросу – также созерцаются отрешенно-спокойно. Потом все же сама с бабушкой начинаю разговор. Назвалась она Федосьей Семеновной Трапезниковой, матерью нынешней хозяйки дома № 20. Неожиданно старушка тоном изощренного в интригах человека бойко сообщила, что вот, хозяин девять лет как умер, а то, может, и отдал бы избу под музей. Да вот только при нем так-то не ездили, счас, вишь, ездят, что ни день. И чего ездят?

– Ты-то, милая, откудова будешь?– Из Киева я, бабушка.– А, это, небось, под Казанью? Далеко ехала. А чего ж?– Да, вот, посмотреть, где Марина Ивановна Цветаева последние дни жила, на могилу пойти…– А эта, Святаева-то, – (шепотом, и мне сперва слышится просто «святая»), – она, слышь, от голоду удавилась. Исть ей не давали, вот она себя и порешила.– Ну, что вы, бабушка, у нее же сын оставался, она б так не бросила.– А сын, милая, до нее уж не касался, соседи говорят.

Тут подходят и соседи, дед да бабка, очень старые и симпатичные. Они – друзья прежних хозяев дома, Бродельщиковых. «Нынешние, слышь-то, уж третьи. А предыдущий хозяин уж как зол был на приезжающих! Избу, вишь, перестроил, а смог бы – срыл бы вовсе».

Тут и хозяйка подплыла, Анна Георгиевна, («Нюра» – ладошку мне лодочкой протянула), Федосьи Семеновны дочка. Ничуть нашей компании не удивилась, привыкла уже. Я ей говорю:

– Анна Георгиевна, вы знаете, Елабуга и дом ваш теперь всему миру известны. И по телевизору показывают.

Я ее поразить хотела, да не тут-то было.

– Ага, вот я и говорю Горсовету – покрась избу, а он отвертывается все, некому, дескать. Я уж и краску купила. Люди-то ездят, неприлично так-то.– А что, много приезжает?– Да уж, довольно. Вчера вот мужики на машине приехали, давай упрашивать – пусти, мол, хоть одним глазком поглядеть, а когда из машины вышли, я гляжу – а они все пьяные. Я мужиков вообще не пускаю.– Чего же?

И тут прямо на моих глазах происходит сотворение мифа.Нюра голос понизила, и даже мельком огляделась – нет ли кого чужого:

– А, говорят, сын ее и не убит вовсе, а живой.

Я ошеломлена!

– Да где же он?– А хоронится.– Господи, Анна Георгиевна, у его матери – мировая слава, чего ж ему хорониться?– А он с войны за границу убег.– А чего ж прибег?– Да вот, шишкинская директорша (в Елабуге – музей художника Шишкина) мне говорит, чтоб никого не пускала, особенно мужиков. Неизвестно, с какими намерениями ездят.

Я в начале разговора мельком осведомилась, где в городе гостиница, и есть ли шанс там переночевать. Так видно, разговор о «шишкинской» директорше, не велевшей никого пускать, подоспел не зря. Пришлось тоже мельком Нюру успокоить, что, если не устроюсь, на лавочке на станции переночую. Поколебавшись, Нюра говорит:

– Ну, если и вправду не устроитесь, приходите и ночуйте, чего уж на лавочке.

Меня такая возможность немножко даже напугала. Во все время нашего разговора за забором гремел цепью пес, сначала утробно лаял, а потом только порыкивал время от времени. На калитке значилось: «Во дворе злая собака». Здоровенный, судя по голосу, экземпляр…Расспросивши дорогу на кладбище, попрощалась.

Но сначала я отправилась в пединститут. По дороге я подумала, что М.И. позабавила бы эта фольклорная ситуация: Цветаева – «Святаева» – Королева в изгнании – великомученица елабужская, и ее сын, по слухам убиенный, а на самом деле живой, вернувшийся в Елабугу, чтобы отомстить за мать – отобрать избу, где Королева повесилась!

В пединституте встретили меня, как Хлестакова, принятого уже за важного чиновника, хотя я честно представилась, кто я и зачем приехала. Пришла Наталия Александровна Вердеревская. Именно она со своими студентами шефствует над могилой Цветаевой. Она же дала мне посмотреть весь цветаевский архив, в котором как бы ничего нет, но есть бесценное: письма первых елабужских энтузиастов увековечения памяти Цветаевой с просьбами о помощи – к А.А. Вознесенскому, к А.И. Цветаевой; письма Анастасии Ивановны, фотографии дома, не перестроенного еще, запись рассказа Анастасии Ивановны Бродельщиковой. Первые зафиксированные рассказы живых еще свидетелей краткого пребывания Цветаевой в Елабуге, свидетелей похорон…

Сейчас, когда все это множество раз печаталось, наверное, нет смысла пересказывать содержание всех этих документов. Но тогда многое читала впервые. Вот Бродельщикова говорит, что М.И ничего не умела делать Да как же так? Сколько же за ее жизнь переделано было неблагодарной домашней работы? Но потом я (как человек авиационный) поняла, что в Елабуге в ней просто кончился жизненный «ресурс» вместе со всяким жизненным умением. Она ведь давно уже постоянно повторяла, что «…хотела бы не быть». С Бродельщиковой говорили мало, в основном молча курили самокрутки, которые делала хозяйка. В пединституте стояли военные, маршировали каждый день с бравым пением. М.И. говорила: «Вот они поют, а он все прет и прет». Не верила, что немцев можно победить, неплохо их знала! Каково ей было в этот раз с ее «противу всех» германофильством? Я думаю, только Цветаева могла в разгар первой мировой войны не только написать, но и с вызовом читать свое стихотворение «Германии»: «Германия, мое безумье, Германия, моя любовь!» **

30 августа, говорит Бродельщикова, М.И. с Георгием «долго и крупно говорили, но не по-нашему, по-заграничному». 31 августа Анастасия Ивановна и Мур ушли на расчистку места под аэродром, хозяин с внуком отправились на рыбалку. Когда Анастасия Ивановна вернулась, не смогла открыть дверь в сени. Потом увидела, что квартирантка в сенях повесилась. Как с утра была – в длинном фартуке поверх платья …

Георгий мать мертвой не увидел – Бродельщикова не пустила. На кладбище тело матери не провожал. Ее никто не провожал, потому могилу отыскать невозможно. В записи это звучит странно: «Точное место захоронения установлено приблизительно». Тут же в папке список лиц, умерших за десять дней до и десять дней после смерти Цветаевой. Их около двухсот.

Остатки этих могил, преимущественно безымянных, я и обнаружила на краю старого елабужского кладбища, под его правою стеною. Оно в лесу на горе, высоко-высоко над Камой и городом. Теперь к правой стене кладбища протоптана дорога и есть отдельный вход. Я быстро нашла могилу Цветаевой, точнее – приблизительное место ее захоронения. Боже мой, какое скорбное окружение! Наверное, это именно то, что у сентименталистов называлось «убогий деревенский погост». Десятки и десятки бывших могильных холмиков с ветхими крестами, или вообще безымянных. И среди этой покинутости – обнесенный цепями памятник, установленный средствами Союза писателей Татарии. Спасибо Союзу, конечно, но как эта могила не подходила Марине! Это было похоже на то, о чем писал Пастернак:

Мне так же трудно до сих порВообразить тебя умершей,Как скопидомкой-мильонершейСредь голодающих сестер.

Шагу не могу ступить, чтоб не попрать чей-нибудь прах, вокруг – сплошная могила. Топчу, а сама думаю: а вдруг ЕЕ? Ощущение могу передать буквально как «мороз по коже», вся в этом морозе от кончиков волос до кончиков ногтей.

Молодая Марина много писала о смерти и о своей гипотетической могиле. Какой и где виделась она ей? Двадцатилетняя, писала она

Идешь, на меня похожий,Глаза опуская вниз.Я их опускала тоже!Прохожий, остановись!Сорви себе стебель гибкийИ ягоду ему вслед:Кладбищенской земляникиКраснее и слаще нет,Но только не стой угрюмо,Главу опустив на грудь,Легко обо мне подумай,Легко обо мне забудь!

Нелегко как-то мне о ней думается на ее могиле, к которой я принесла лишь тоненькую свечку. Может, с этим вечным пристанищем могло бы ее примирить то, что лежит она высоко над Камой, на горе, с которой так безмятежно-красиво смотрятся три елабужские церкви довольно благородных очертаний. Что такая синь, как сегодня, здесь вообще возможна. И все ж мне кажется, что к этой могиле, на этом месте больше подошел бы найденный лет двадцать назад А.И.Цветаевой железный крест «…любимого Марининого цвета – зеленоватой бирюзы. Я его приняла, как судьбу» (из письма А.И. Ц. в Елабугу).

…Кто может знать, что должно быть на этой могиле?

– Посторонитесь, обожжете кудри!– Не беспокойтесь, я сама огонь.

Может, и вправду огонь? И прах, развеянный по ветру!Но так бывает только в стихах…

Сверху Елабуга смотрелась райским уголком. Садилось солнце. Река величественно текла и блестела, небо синело, зелень зеленела, церкви и дома белели – всё и все выполняли свое предназначение. Никто ни в чем не был виноват. Наталия Александровна Вердеревская на мою реплику, – Боже мой, в городе, где есть пединститут (был и тогда), М.И. не нашлось никакой работы, кроме судомойки в столовой! – произнесла страстный монолог:

– Вы, молодые, не помнящие войну, не хотите понять, что на эту Елабугу в 41-м обрушилось форменное стихийное бедствие – эвакуированных было чуть ли не больше, чем жителей в городе. Кто мог угадать в старой, усталой, плохо одетой женщине поэта мирового масштаба и значения? Вот нам навстречу идет толпа, вот эта женщина, может быть, Цветаева. Отчего вы не займетесь ее судьбой? А она придет домой и удавится. Кто будет виноват – вы? Елабуга?

Я не стала возражать, я подумала: милая Наталия Александровна, вероятно, вы правы – в данный момент. Вероятно, это могло случиться и в Москве. Или в Медоне. Но случилось – в Елабуге. И, как поется в одной хорошей песне

…начинается вновь суета,Время по-своему судит…

И студент, которому, может быть, поручили «заняться Цветаевой», а, может, он сделал это сам, пишет в своем отчете, хранящемся на вашей кафедре: «Пора уже Елабуге, хоть частично, снять свою вину перед Мариной Ивановной Цветаевой, увековечив ее память». Он, скорее всего, в 41-м еще не родился, но чувствует себя виноватым. Так уж вышло. И Елабуге, верно, вечно нести свой крест, как булгаковскому Понтию Пилату вечно идти по лунной дороге…

Ранним утром, переночевав в толстостенной, как крепость, гостинице, я выехала в Казань. Я возвращалась из Елабуги. Там предполагались большие перемены – что-то грандиозное собирались строить.

Из этой Елабуги можно вернуться.

 Дом Бродельщиковых. Фото автора, 1982 год

 Старый памятник. Фото автора, 1982 год

Теперь на могиле установлен новый. Не лучше прежнего, на мой взгляд…

* В.Н.Орлов – литературовед, тогда главный редактор Большой серии библиотеки поэта, автор вступительной статьи к вышедшему в этой серии сборнику стихотворений М.И. Цветаевой «Избранные произведения».** Марина Цветаева

Германии

Ты миру отдана на травлю,И счета нет твоим врагам,Ну, как же я тебя оставлю?Ну, как же я тебя предам?

И где возьму благоразумье:"За око – око, кровь – за кровь",Германия – мое безумье!Германия – моя любовь!

Ну, как же я тебя отвергну,Мой столь гонимый Vaterland*,Где все еще по КенигсбергуПроходит узколицый Кант,

Где Фауста нового лелеяВ другом забытом городке -Geheimrat Goethe** по аллееПроходит с тросточкой в руке.

Ну, как же я тебя покину,Моя германская звезда,Когда любить наполовинуЯ не научена, – когда, –

–От песенок твоих в восторге –Не слышу лейтенантских шпор,Когда мне свят святой ГеоргийВо Фрейбурге, на Schwabenthor***.

Когда меня не душит злобаНа Кайзера взлетевший ус,Когда в влюбленности до гробаТебе, Германия, клянусь.

Нет ни волшебней, ни премудрейТебя, благоуханный край,Где чешет золотые кудриНад вечным Рейном – Лорелей.

Москва, 1 декабря 1914

*Родина (нем.)**Тайный советник Гeте (нем.)***Швабские ворота (нем.)

Ratingen, 2002

Источник:  Зарубежные Задворки

dem-2011.livejournal.com

«Кто создан из камня, кто создан из глины…», анализ стихотворения Цветаевой

«Кто создан из камня, кто создан из глины…» - стихотворение, написанное в трудный для Цветаевой период. Она тогда жила вдали от мужа в Москве, при этом толком не знала, что с ним происходит. Кроме того, ее существование нельзя было назвать безбедным – в новой реальности Советской России ей приходилось нелегко. Несмотря на обстоятельства, стихотворение ««Кто создан из камня, кто создан из глины…» проникнуто оптимистическими настроениями, свободолюбием, жаждой жизни и борьбы.

История создания

Стихотворение «Кто создан из камня, кто создан из глины…» написано 23 мая 1920 года. Оно входит в цикл «Н. Н. В.», посвященный художнику Николаю Николаевичу Вышеславцеву. С ним Цветаева познакомилась в марте 1920 года. Немногим ранее от голода скончалась младшая дочь поэтессы – Ирина. У нового друга Марина Ивановна искала в первую очередь защиты и опоры. Цветаева быстро увлеклась Вышеславцевым и столь же быстро разочаровалась в нем. Благодаря их отношениям на свет появились более 25 стихотворений поэтессы. Что касается Вышеславцева, то он написал портрет Марины Ивановны и оформил ее сборник «Версты», выпущенный в 1922 году.

Тематика и сюжет

Стихотворение бессюжетно. В центре – мысли, эмоции, чувства лирической героини. Содержание произведения раскрывается для читателя через два образных плана. Первый – морской пейзаж с бьющимися о берег волнами. Второй – изображение мятежной души лирической героини, женщины своевольной и с переменчивым настроением.

«Кто создан из камня, кто создан из глины…» перекликается с ранним стихотворением Цветаевой «Душа и имя», вошедшим во второй сборник поэтессы «Волшебный фонарь» (1912). Смысловая оригинальность обоих произведений заключается в том, что в них образ лирической героини раскрывается в первую очередь через ее имя. Правда, в «Душе и имени» оно не называется. Только говорится, что имя героине бог дал морское, как и душу.

Лирический герой

В стихотворении «Кто создан из камня, кто создан из глины…» лирическая героиня – женщина, которую зовут Марина. Ее характер определен именем. Оно представляет собой аналог древнеримского мужского имени Марин, произошедшего от латинского слова «marīnus», что переводе на русский значит «морской». На протяжении всего стихотворения лирическая героиня противопоставляет себя тем, кто сделан из камня, плоти или глины. В чем же заключается ее особенность? Тем, что ей не уготованы надгробные плиты и гроб. Тем, что она сравнима с древнегреческой богиней красоты и любви Афродитой, рожденной из морской пены. Тем, что у нее есть способность воскресать с каждой волной, противостоя жизненным трудностям и не ломаясь под натиском несчастий. Тем, что ее своеволие способно пробиться сквозь сети и сердца.

Стихотворный размер, рифмы и тропы

Размер, которым написано стихотворение, - амфибрахий. Поэтесса использовала перекрестную рифмовку и женские рифмы. Важнейшее средство художественной изобразительности в произведении – аллитерация. Например, в заключительной строфе повторяется буква «в», а в двух последних строках первой строфы – буква «м». Кроме того, в стихотворении нередко встречаются повторы слов. В частности, речь идет о последних строках произведения. Там три раза использовано существительное «волна». Благодаря повторам и аллитерации стихотворение приобретает особенное звучание. При его чтении возникает ощущение, что слышится шум морских волн, то прибиваемых к берегу, то стремящихся от него прочь.

  • «Мне нравится, что Вы больны не мной…», анализ стихотворения Марины Цветаевой
  • «Бабушке», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Молодость», анализ стихотворения Марины Цветаевой
  • «Красной кистью рябина зажглась», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Встреча», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Ошибка», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Любовь! Любовь!», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Рас-стояние: вёрсты, мили», анализ стихотворения Цветаевой
  • «В Париже», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Глаза», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Дикая воля», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Кошки», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Моим стихам, написанным так рано…», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Имя твое – птица в руке…», анализ стихотворения Цветаевой
  • «Тоска по родине!», анализ стихотворения Цветаевой

По произведению: «Кто создан из камня кто создан из глины…»

По писателю: Цветаева Марина Ивановна

goldlit.ru

Пилигримы • Просмотр темы - ЗДЕСЬ ХОТЕЛА БЫ ЛЕЖАТЬ МАРИНА ЦВЕТАЕВА

Вспоминаю, как при подготовке благотворительного проекта сборника песен иные "творцы" требовали с меня денег и набивали себе цену, утратив способность менять мир к лучшему, так вот - для таких зажиревших душой "котов" от бардовской песни представляю материал, который открывает и для меня одного из поэтических сопортальцев по РИФМА.РУ в новом , но очень приятном для меня свете.

Читайте сами.

Клавдия Лейбова:\"Две поездки к Марине Цветаевой\" (Отрывок).

В 1961-м году стараниями Константина Георгиевича Паустовского и Эммануила Генриховича Казакевича вышел сборник «Тарусские страницы». Там впервые был напечатан рассказ-очерк Марины Цветаевой «Кирилловны». На самом деле название ему – «Хлыстовки», но, видимо, для «прохождения» через цензуру его переименовали. Впрочем, рассказ как был, так и остался – о хлыстовском ските в Тарусе.

Цветаевская проза нас поразила, нет, скорее – пронзила, я имею в виду круг моих друзей. Те, кто были постарше, слышали о Цветаевой, иные и читали кое-что, и публикация эта стала толчком к пробуждению нашего невероятного, жгучего интереса к ней. Появились перепечатанные на папиросной бумаге – чтобы машинка взяла больше копий! – стихи ее. Мы буквально «заболели» Цветаевой.

Рассказ «Кирилловны» заканчивается такими словами: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень:

«Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева»

И вот один киевский студент, Островский Сеня – так называли его тогда друзья, и мы будем дальше так его называть - решил, что это скромное завещание Цветаевой пришла пора выполнить. Удивительно, - как оказалось, никому, и даже ее родным, живущим в Тарусе, это или в голову не приходило, или же, как мы увидим дальше, этому мешали другие причины.

Он стал предлагать своим друзьям поехать в Тарусу вместе, но кто не мог из-за работы, кто – из-за денег, большинству же сама идея эта казалась просто бредовой. У самого Сени не было никакого плана действий. Он не знал, что из себя представляет Таруса, не знал, есть ли еще в Тарусе кто из родственников Марины, более того, до той поездки он ни разу не был даже в Москве. У него не было никаких адресов и никаких рекомендательных писем. Да и денег у него было до смешного мало, - после посещения Тарусы он должен был сразу же направиться в Ольвию на раскопки древнегреческого поселения, где по рекомендации друзей его ждала работа землекопа в археологической экспедиции. Денег было так мало, что на проезд нормальным транспортом - поездом или автобусом - не хватило бы. Он не мог даже позволить себе питаться в столовых, и запасся в дорогу черным хлебом и солёным салом – самым дешёвым, что было в то время. В общем – он был нищим студентом Киевского университета, и выглядел в своей дорожной одежде соответственно. Правда, тогда почти вся страна была нищей, и он не особенно отличался от многих других наших соотечественников. Но двигала им великая любовь к великой русской литературе, на которую, кажется, обречены все интеллигентные еврейские юноши с возвышенными помыслами… Единственный транспорт, на который он мог рассчитывать, были попутные машины. Расплатой же за проезд должно было послужить стихотворение, которое он, позволив себе некоторый прагматизм, специально для этого случая написал:

Я солнце, Золотое солнце лета. Задуйте согревающий очаг, Забудьте ваши жалкие монеты – Всем хватит золота в моих лучах. В дорогу собирайтесь до рассвета, А те, кому она не по плечу, Не покупайте, граждане, билета, Езжайте зайцем – Я за вас плачу.

Уж и не знаю точно, как он свою плату предъявлял, но срабатывало безотказно во всю неблизкую дорогу!

В Тарусу он выехал в начале июля. С утра пораньше он встал на шоссе в Дарнице, откуда начинается путь на Москву. И дальше продвигался так: если на его поднятую руку машина останавливалась, подбегал к кабине и говорил водителю примерно следующее: «Подбрось, друг, студента». «А куда тебе?» «В Москву». Говорится походя, так, будто Москва – это где-то совсем рядом, за соседним поворотом. Ехал с попутным шофёром до тех пор, пока машина не сворачивала с трассы. А там ловил другую машину. И так до того места в районе Серпухова, где нужно было свернуть на Тарусу. Ехал несколько дней. Ночью в кабине можно отлично поспать, не хуже, чем в гостинице. Едет, ест свои хлеб да сало, запивает сырой водой. Обычно водители интересовались, зачем и для чего едет. Тогда он рассказывал о великом поэте Цветаевой, о её трагической судьбе и завещании, которое он едет исполнить. Читал по памяти ее стихи, которых знал множество. Никто ни разу не усомнился в его искренности. Возможно, были шофёры, которые принимали своего странного пассажира просто за «чокнутого», но не опасались, потому что вид его, несмотря на весьма убогую одежду и скарб, был, в их понимании, вполне интеллигентный – еврей и, к тому ж, очкарик. Так доехал он до развилки на Тарусу, а там на попавшейся попутке и достиг цели своего путешествия.

В Тарусе он резонно посчитал нужным провести ночь в местной гостинице, чтоб привести себя в божеский вид и отдохнуть от дороги. На следующий день решил ознакомиться с городком и попытаться найти нужных ему людей. Утром, выйдя в город, от первого встретившегося на улице человека он узнал, что в Тарусе живут Валерия Ивановна Цветаева (сводная сестра Марины Ивановны) и Ариадна Сергеевна Эфрон. Анастасия Ивановна Цветаева бывала в Тарусе наездами, но сейчас оказалась здесь. Ему показали, где находится дом Валерии Ивановны. Приняла, выслушала, хотя его предупреждали о ее строгом нраве, и предложила поговорить с Анастасией – мол, она сестра Марине только по отцу, а вот Анастасия ей родная сестра. Анастасия Ивановна сразу же горячо приняла идею установки такого камня. Ариадны Сергеевны в это время в Тарусе не было, она была в Москве и занималась подготовкой к печати цветаевской книги стихотворений. Так что решение принимали две сестры Марины. Может, они решили преподнести Ариадне сюрприз? Сеня, хоть как ни наивен был, по недомолвкам понял, что в их отношениях с Ариадной были сложности.

Валерия Ивановна сразу же предложила Сене остановиться у неё в доме, где она жила с мужем Сергеем Иасоновичем Шевлягиным. Там была совершенно отдельная маленькая комнатка. Сёстры помогали ему только советами, все так сказать «производственные» расходы, которых, к счастью, оказалось совсем немного, шли за его счёт. Не было никакого страха, наоборот, было ощущение окрыленности и свободы.

То, что мысль о выполнении цветаевского завещания пришла постороннему человеку, совершенно не вызывало ни у кого настороженности. Наоборот, для ее близких это вполне соответствовало идеям Марины: любовь – это действие. Юноша был для них не просто почитателем творчества Марины, а человеком, каторый выражает свое почитание – поступком.

В Тарусе издавна существовали каменоломни. Сеня отыскал директора, которому тут же откровенно изложил, зачем нужен, просто необходим ему камень, сказал, что может заплатить, и даже показал директору деньги. Тот от денег отказался и сказал: «Выбирай. Любой камень в этой каменоломне - твой». Он выбрал камень, который своими очертаниями напоминал книгу. Директор подогнал подъёмный кран и самосвал.

Предварительно с согласия Анастисии Ивановны определили место установки – рядом с могилой художника Борисова-Мусатова, откуда открывается чудный вид на Оку и заочье.

Надпись пришлось делать самому. Художница Бондаренко, к которой по совету сестёр Цветаевых Сеня обратился за помощью, первым делом заподозрила что-то неладное, и наотрез отказалась участвовать в деле. Он же в простоте душевной предполагал, что надпись на камне мог бы вырезать её муж, скульптор Бондаренко - в это время рабочие как раз трудились над установкой постамента памятника Ленину работы этого самого Бондаренко. Памятник скульптор великодушно подарил городу Тарусе в ответ на подарки властей города, выразившиеся в прекрасном земельном участке и других привилегиях. Рабочие, в отличие от четы Бондаренко, выслушав с исключительным вниманием страстный Сенин рассказ, сразу же согласились помочь. Плата – исконно русская: бутылка. Нужен был только эскиз надписи. Валерия Ивановна дала большой лист бумаги. Эскиз пришлось делать самому, на что ушла вся ночь. Он никогда ничего подобного не делал, и вполне мог посочувствовать Остапу с Кисой, подрядившимся писать лозунги. Однако же работа была сёстрами одобрена, они даже утверждали, что шрифт надписи был в духе времени, в котором Марина жила.

Когда камнерезы делали надпись, скульптор Бондаренко несколько раз проходил мимо, близко не подходил, но всё видел. Рабочие тоже видели его, но они были уже, как говорится, «хороши», и совершенно игнорировали появление своего босса. Такое впечатление создавалось, что они были даже рады случаю как-то насолить ему, явно была вражда между ними. Работали они вдохновенно, и в результате установили камень весьма профессионально.

Сразу же после установки к камню стали приходить люди. Несли цветы из своих садов и палисадников - ведь живы были еще люди, помнившие и Цветаевых, и лучшие времена Тарусы.

Тем временем Бондаренки не бездействовали. Они сообщили в соответствующие органы о том, что в Тарусе действует скульптор-авантюрист, каторый хочет «сорвать» деньги на заказ памятника Цветаевой, и потребовали остановить безобразие. Они телеграфировали Ариадне Сергеевне, и та, сгоряча и не разобравшись, попалась на их крючок, тоже потребовав «остановить безобразие».

«Безобразие» остановили уже после Сениного отъезда. Он провел в Тарусе шесть дней, но за это время познакомился с множеством интересных людей, которые стали его друзьями на всю жизнь. К сожалению, никого из них уже нет в живых…

Несколько месяцев спустя он получил письмо от Ариадны Сергеевны, которая косвенно выразила сожаление, что поддержала Бондаренко. Еще она писала, что Марине, несомненно, понравился бы его поступок: любовь - действие, но по своей молодости, писала она, «…вы многих обстоятельств не понимаете». Она желала ему всего самого наилучшего и сожалела, что всё так грустно и бездарно закончилось… Через некоторое время Анастасия Ивановна передала Сене просьбу Ильи Григорьевича Эренбурга позвонить ему. Эренбург, желая загладить резкость действий Ариадны Сергеевны, сказал, что сейчас не время поднимать вопрос о памятнике Цветаевой, так как «Кочетов & Со. только и ждут возможности воспрепятствовать изданию большого Цветаевского тома. А нерукотворный памятник поэту сейчас важнее».

Том стихотворений вышел в 65-м году.

Камень был увезен и разбит…

Тогда же, 40 лет назад, киевский студент Сеня Островский написал стихотворение

КАМЕНЬ Таруса, Пусть Утраты грусть Не омрачит воспоминанье. Я чувствую сквозь расстоянье: Та Русь. Пусть снова встанет камень плоский В туманном мареве моём. Пейзаж неброский, Берег окский... Марина, Мы опять вдвоём. Марина, Я опять припомнил, Как шёл я, Время торопя, В тарусскую каменоломню За этим камнем для тебя. Я знал, Не монумент безмерный, А просто камень должен стать. Пожизненный, А не посмертный. Ведь здесь Хотела б ты лежать.

http://www.jerusalem-korczak-home.com/b ... emOst.html **********************

1 июня Семен Островский написал :

Дорогие друзья, история, описанная Клавдией Лейбовой, произошла 46 лет назад. Тогда мне было 23 года. Сейчас мне 69 и в августе исполнится 70. Многих участников тех событий уже нет в живых. Ушли дорогие мне люди, с которыми тогда подружился и общался в течение многих лет: Валерия Ивановна Цветаева, Анастасия Ивановна Цветаева, Мария Степановна Волошина, Андрей и Люда Сергеевы, Татьяна Николаевна Чернышова... Судьба свела меня с такими людьми как Надежда Яковлевна Хасина-Мандельштам, Зоя Михайловна Цветкова, Наталья Алексеевна Северцева и Александр Георгиевич Габричевский, Илья Григорьевич Эренбург, поэты Леонид Мартынов и Вера Звягинцева... От Ариадны Сергеевны Эфрон получил письмо, в котором она сожалела, что должна была так поступить. А Илья Григорьевич Эренбург в течение полутора часов моего с ним телефонного разговора старался объяснить мне, дураку, ситуацию в стране и почему памятник Марине Цветаевой в то время не разрешит правительство. Трудно было понять, что установка памятника поэту может быть представлена как антисоветский акт. И понял я это впоследствии, когда после получения университетского диплома был лишён возможности работать учителем в школе, о чём было открыто заявлено отделами народного образования. Дело об установлении камня не было забыто и преследовало меня в течение всего последующего периода моей жизни в Союзе вплоть до 1981 года, когда я уехал из страны. Спасибо Клавдии Лейбовой, нашедшей меня несколько лет назад и написавшей свой очерк, основанный на письмах Ариадны Сергеевны Эфрон. Сохранилась фотография камня, сделанная Анастасией Ивановной Цветаевой. Нынешний Камень в Тарусе, созданный Мессерером, повторяет прежнюю надпись "ЗДЕСЬ ХОТЕЛА БЫ ЛЕЖАТЬ МАРИНА ЦВЕТАЕВА", и он установлен на том же месте, что и уничтоженный камень сорокашестилетней давности.

Спасибо всем за память и доброе отношение!!! на фото Семен Островский страница автора http://stihi.ru/avtor/ostr

Последний раз редактировалось Эдуард Филь 01-01, 21:29, всего редактировалось 1 раз.

pegasus.maxbb.ru

Анализ стихотворения Цветаевой Кто создан из камня сочинения и текст



Cочинение «Анализ стихотворения Цветаевой М. И. «Кто создан из камня кто создан из глины»»

В стихотворении «Кто создан из камня, кто создан из глины…» М.И. Цветаева расшифровывает значение собст­венного имени. Имя «Марина» имеет значение «морская». Оно гармонично соответствует темпераменту цветаевской лирической героини, ее подвижности, энергичности и свое­волию, которым она так гордится. Главной в стихотворении становится идея самовыражения, воплощения неутомимой жизненной энергии, с которой лирическая героиня бросает в море жизни. М.И. Цветаева создает образ неукротимой сти­хии, которая бушует не только в реальности, но и в сердце лирической героини. Героиня уподобляется серебрящейся морской пене. Она в буквальном смысле сливается с ней, ис­пытывая чувство гармоничного единения с миром морской стихии. Беспутному своеволию морской купели в стихотво­рении противопоставлены земная соль, надгробные плиты, гранитные колена — статичные, приземленные образы.

В стихотворении важную художественную функцию вы­полняет звукопись. Это прежде всего причудливые переливы аллитерационных цепочек («Серебрюсь и сверкаю» (аллите­рации «с», «р»), «Мне дело — измена, мне имя — Марина» (аллитерация «м»), «Я с каждой волной — воскресаю! Да здравствует пена — веселая пена — Высокая пена морская» (аллитерация «в»)). Кроме того, в стихотворении довольно много различных повторов.

Основным изобразительно-выразительным средством ста­новится метафора, благодаря которой содержание произведения воспринимается в двух образных планах. Во-первых, перед глазами читателя возникает поэтичная картина морского побе­режья с ритмичным накатом пенящихся волн. Во-вторых, становится понятной мятежная душа лирической героини, пе­ременчивая и своевольная. Морская стихия помогает ей возро­ждаться в пучине житейских испытаний. Стихотворение овеяно оптимистическим пафосом, духом бунтарства и свободомыс­лия, творческим стремлением к созиданию. Тематически про­изведение перекликается со стихотворением «Душа и имя», в котором М.И. Цветаева также упоминает о связях имени с мор­ской стихией. Впоследствии она несколько переосмыслила свое отношение к образу моря. В произведении «Мой Пушкин» М.И. Цветаева писала: «…Безграмотность моего младенческого отождествления стихии со стихами оказалась — прозрением: «свободная стихия» оказалась стихами, а не морем, стихами, то есть единственной стихией, с которой не прощаются никогда» (М. Цветаева Проза поэта. М. 2001, с. 113)

Похожие сочинения

Лирическому герою Н.М. Рубцова присуще обостренное чувство времени. Причудливое соединение ощущений неуловимой зыбкости каждого мига бытия и глубинного постоянства вечности особенно ярко выражено в стихотворении «Душа хранит», которое Н.М. Рубцов, по. смотреть целиком

Стихотворение «Я убит подо Ржевом» представляет собой монолог убитого летом 1942 года солдата. Это и завещание мёрт­вых живым, и тревожная надежда на будущую победу, и уверен­ность в том, что смерть была не напрасной. Герой А. Т. Твардовского думает. смотреть целиком

Стихотворение «Генералам двенадцатого года» (1913) — одно из наиболее восторженных и романтических произведе­ний молодой М.И. Цветаевой. Оно практически все состоит из цепочки деталей, возвышающих адресата послания: Вы, чьи широкие шинели Напоминают. смотреть целиком

Свободная тема "Анализ стихотворения" - сочинение "Стихотворение А.Блока "О, я хочу безумно жить. "" Это стихотворение открывает цикл «Ямбы» (1907 – 1914), который автор причислил к «лучшим» своим стихам (письмо. смотреть целиком

Стихотворение «Береза» относится к ранней лирике С.Л. Есенина. Оно было впервые напечатано в 1914 г. в журнале «Мирок» под псевдонимом Аристон. В то время читатель еще не догадывался о том, что под неизвестной подписью скрывается имя поэта необычайного. смотреть целиком

Тридцатые годы 19 века - время решения сложных социальных и философских проблем, время глубоких раздумий над смыслом жизни, над местом человека в мире и обществе. Поэзия Лермонтова стала художественным отражением этих раздумий. Название "Дума". смотреть целиком

Стихотворение «Смерть Поэта» написано в том же 1837 г. Оно занимает особое место в истории русской литературы. Это самый ранний и самый сильный отклик на смерть Пушкина, выразивший беспредельное горе и гражданское негодование всех передовых людей эпохи. смотреть целиком

Анализ стихотворения М.И. Цветаевой "Кто создан из камня, кто создан из глины"

Это стихотворение было написано в 1920 году и включено в сборник «Версты». Как и в ранних сборниках, все внимание поэта обращено к своему внутреннему миру, к себе как к воплоще­нию всей полноты земного бытия. По сути, в стихотворении заявлена традиционная тема поэта и толпы. Главные приметы лирической героини — вечное изменение, движение, порыв, полет. Она сравнивает себя с морской пеной, вечно разбивающейся о камни и вечно воскресающей вновь. Поэту противопоставлены «другие» (толпа). Их характеризует статичность, они созданы из камня и глины, из плоти. Конфликт поэта и толпы обозначен в последней строфе: поэт, обреченный на одиночество и непонимание, «дробится» о «гранитные колена» толпы. Но вместе с тем все произ­ведение пронизано бесшабашной удалью и оптимизмом. Героиня уверена: «Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети / Пробьется мое своеволье», а в смерти волны — залог ее воскресения:

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной — воскресаю!

Да здравствует пена — веселая пена —

Высокая пена морская!

Нашёл ошибку? Выдели и нажми ctrl + Enter

Друг, прочти еще несколько интересных материалов:

Анализ стихотворения Цветаевой "Кто создан из камня" как провести?

Очень важно при анализе этого стихотворения обратить внимание на очень удачную находку в первой строфе, где свое имя - Марина, поэтесса сравнивает с морской пеной. А ведь корни этого имени латинские и значит оно именно Морская. Тут же используется противопоставление между морской душой поэта, сделанной из пены и теми, кто сделан из камня или глины, веществ очень материальных и приземленных. Можно обратить внимание и на напрашивающееся противопоставление между водой и землей, первая служит символом изменчивости, вторая твердости. Если твердость полезна для практичного человека, то морская изменчивость подходит человеку творческому. Именно на это обращает внимание Цветаева во второй строфе. Она придает тем, кто создан из глины плоть и тем самым точно характеризует их приземленность, их обреченность на смерть, гроб и могильные плиты. в то время как рожденная в полете душа поэта стремится ввысь и способна разбиться, но вспыхнуть. сгореть в лучах славы или солнца. Ее увидят многие, стоит лишь поднять свой взгляд вверх, к небу, песня поэта может достучаться до любого сердца, что конечно же не доступно и чуждо тем, кто создан каменными. И в последней строфе Марина Цветаева словно подписывает приговор каменным и глиняным истуканам - она может разбиться о них в бесплодных попытках показать всю красоту слова. всю красоту жизни, но даже разбившись она не умрет, ведь песня, стихи, идущие из души. из морской пены, остаются жить, пробившись к сердцам тех, кто сумеет почувствовать их очарование.

Это стихотворение очень оптимистичное, оно пронизано жаждой жизни и жаждой творчества, желанием совершить что-то знаковое, может быть даже бросить вызов судьбе, но только не стать такой же как те, кто сделан из камня.

в избранное ссылка отблагодарить

Анализ стихотворения Цветаевой М.И. «Кто создан из камня, кто создан из глины…»

«Кто создан из камня, кто создан из глины…»

В стихотворении «Кто создан из камня, кто создан из глины…» М.И. Цветаева расшифровывает значение собст­венного имени. Имя «Марина» имеет значение «морская». Оно гармонично соответствует темпераменту цветаевской лирической героини, ее подвижности, энергичности и свое­волию, которым она так гордится. Главной в стихотворении становится идея самовыражения, воплощения неутомимой жизненной энергии, с которой лирическая героиня бросает в море жизни. М.И. Цветаева создает образ неукротимой сти­хии, которая бушует не только в реальности, но и в сердце лирической героини. Героиня уподобляется серебрящейся морской пене. Она в буквальном смысле сливается с ней, ис­пытывая чувство гармоничного единения с миром морской стихии. Беспутному своеволию морской купели в стихотво­рении противопоставлены земная соль, надгробные плиты, гранитные колена — статичные, приземленные образы.

В стихотворении важную художественную функцию вы­полняет звукопись. Это прежде всего причудливые переливы аллитерационных цепочек («Серебрюсь и сверкаю» (аллите­рации «с», «р»), «Мне дело — измена, мне имя — Марина» (аллитерация «м»), «Я с каждой волной — воскресаю! Да здравствует пена — веселая пена — Высокая пена морская» (аллитерация «в»)).

Кроме того, в стихотворении довольно много различных повторов.

Основным изобразительно-выразительным средством ста­новится метафора, благодаря которой содержание произведения воспринимается в двух образных планах. Во-первых, перед глазами читателя возникает поэтичная картина морского побе­режья с ритмичным накатом пенящихся волн. Во-вторых, становится понятной мятежная душа лирической героини, пе­ременчивая и своевольная. Морская стихия помогает ей возро­ждаться в пучине житейских испытаний. Стихотворение овеяно оптимистическим пафосом, духом бунтарства и свободомыс­лия, творческим стремлением к созиданию. Тематически про­изведение перекликается со стихотворением «Душа и имя», в котором М.И. Цветаева также упоминает о связях имени с мор­ской стихией. Впоследствии она несколько переосмыслила свое отношение к образу моря. В произведении «Мой Пушкин» М.И. Цветаева писала: «…Безграмотность моего младенческого отождествления стихии со стихами оказалась — прозрением: «свободная стихия» оказалась стихами, а не морем, стихами, то есть единственной стихией, с которой не прощаются никогда» (М. Цветаева Проза поэта. М. 2001, с. 113).

На этой странице искали :
  • кто создан из камня кто создан из глины анализ
  • кто создан из камня анализ
  • анализ стихотворения цветаевой кто создан из камня кто создан из глины
  • цветаева кто создан из камня анализ
  • анализ стихотворения цветаевой кто создан из камня

Послушайте стихотворение Цветаевой Кто создан из камня

Темы соседних сочинений

Картинка к сочинению анализ стихотворения Кто создан из камня

ostihe.ru

Анализ стихотворения «Кто создан из камня» Марины Цветаевой

  1. Анализ стихотворений русских поэтов
  2. Марина Цветаева
  3. Кто создан из камня

После революции Марина Цветаева в полной мере ощутила все тягости жизни русской интеллигентки, которая осталась без крыши над головой и средству к существованию. За 5 лет, которые провела поэтесса в разграбленной и раздираемой на части стране до момента эмиграции, ей пришлось мысленно попрощаться с мужем, похоронить младшую дочь и отказаться от идеи достучаться до людских сердец с помощью стихов. Любая другая женщина в такой ситуации наверняка бы сломалась, однако Марина Цветаева была полна решимости выжить любой ценой. Кроме этого, в ее душе еще теплилась надежда на то, что все происходящее вокруг является дурным сном, который вот-вот закончится. Именно по этой причине в 1920 году спустя несколько недель после похорон трехлетней дочери Ирины Цветаева написала знаменитое стихотворение «Кто создан из камня, кто создан из глины…», полное оптимизма и веры.

В этом произведении поэтесса очень удачно обыгрывает свое имя, ведь Марина в переводе с латинского означает «морской». Она проводит параллель с Афродитой, которая вышла из морской пены, отмечая: «А я сребрюсь и сверкаю!». Попытки превозношения себя над другими людьми, которые созданы из камня или же глины, связаны не только с желанием Цветаевой самоутвердиться. Поэтесса обращается к истокам своей жизни, пытаясь найти в них силы для того, чтобы преодолеть многочисленные трудности. Она убеждена, что «гроб и надгробные плиты» являются не ее уделом. Ведь еще в подростковом возрасте Цветаева осознала, что наделена удивительным поэтическим даром. Поэтому в данном стихотворении она пытается провозгласить свое превосходство над другими и утверждает: «Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети пробьется мое своеволье».

Действительно, поэтесса полна решимости доказать всему миру, что она заслуживает лучшей участи. Цветаева сбрасывает со счетов лишь тот факт, что судьбой ей уготованы тяжелые испытания. Господь смиряет строптивых, и на каждую попытку поэтессы доказать свою значимость будет отвечать весьма сильными и болезненными ударами. Первые из них поэтесса уже смогла ощутить, потеряв дочь и лишившись поддержки супруга, который после революции оказался за границей. Она не знает еще о том, что вскоре и сама станет эмигранткой. Но кажущаяся свобода не принесет ей облегчения, так как за границей творчество Цветаевой окажется еще менее востребованным, чем в советской России. Более того, тоска по родине будет отравлять безбедную и безоблачную жизнь поэтессы. Но все это случится гораздо позже, а пока Цветаева, переборов себя, с уверенностью заявляет: «Дробясь о гранитные ваши колени, я с каждой волной – воскресаю!». Ей невдомек, что после одного из таких ударов она уже не сможет оправиться и примет опрометчивое решение уйти из жизни.

Анализы других стихотворений

* * *

 

Кто создан из камня, кто создан из глины, –

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело – измена, мне имя – Марина,

Я – бренная пена морская.

 

Кто создан из глины, кто создан из плоти –

Тем гроб и надгробные плиты...

– В купели морской крещена – и в полёте

Своём – непрестанно разбита!

 

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробьётся моё своеволье.

Меня – видишь кудри беспутные эти? –

Земною не сделаешь солью.

 

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной – воскресаю!

Да здравствует пена – весёлая пена –

Высокая пена морская!

 

23 мая 1920

  1. Анализ стихотворений русских поэтов
  2. Марина Цветаева
  3. Кто создан из камня

45parallel.net

Цветаева М.И. Стихотворения (из кодификатора)

Бабушке[2]

Продолговатый и твердый овал,Черного платья раструбы…Юная бабушка![3] Кто целовалВаши надменные губы?

Руки, которые в залах дворцаВальсы Шопена играли…По сторонам ледяного лица –Локоны в виде спирали.

Темный, прямой и взыскательный взгляд.Взгляд, к обороне готовый.Юные женщины так не глядят.Юная бабушка, – кто Вы?

Сколько возможностей Вы унеслиИ невозможностей – сколько? –В ненасытимую прорву земли,Двадцатилетняя полька!

День был невинен, и ветер был свеж.Темные звезды погасли.– Бабушка! Этот жестокий мятежВ сердце моем – не от Вас ли?..4 сентября 1914Источник: Путешествие в страну поэзия.Книга 1. – Л.: Лениздат, 1968, с. 270. Книги в красном переплете[4]

Из рая детского житьяВы мне привет прощальный шлете,Неизменившие друзьяВ потертом, красном пререплете.Чуть легкий выучен урок,Бегу тот час же к вам, бывало,– Уж поздно!– Мама, десять строк!...– Но, к счастью, мама забывала.Дрожат на люстрах огоньки...Как хорошо за книгой дома!Под Грига, Шумана и КюиЯ узнавала судьбы Тома.Темнеет, в воздухе свежо...Том в счастье с Бэкки полон веры.Вот с факелом Индеец ДжоБлуждает в сумраке пещеры...Кладбище... Вещий крик совы...(Мне страшно!) Вот летит чрез кочкиПриемыш чопорной вдовы,Как Диоген, живущий в бочке.Светлее солнца тронный зал,Над стройным мальчиком - корона...Вдруг – нищий! Боже! Он сказал:"Позвольте, я наследник трона!"Ушел во тьму, кто в ней возник.Британии печальны судьбы...– О, почему средь красных книгОпять за лампой не уснуть бы?О золотые времена,Где взор смелей и сердце чище!О золотые имена:Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!1908-1910Источник: Марина Цветаева. Стихотворения. Поэмы.Библиотека Русской Поэзии. Санкт-Петербург, "Респекс", 1996.

*** Кто создан из камня, кто создан из глины, –[5] А я серебрюсь и сверкаю! Мне дело – измена, мне имя – Марина, Я – бренная пена морская.

Кто создан из глины, кто создан из плоти –Тем гроб и надгробные плиты…– В купели морской крещена – и в полётеСвоём – непрестанно разбита!

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сетиПробьётся моё своеволье.Меня – видишь кудри беспутные эти? –Земною не сделаешь солью.

Дробясь о гранитные ваши колена,Я с каждой волной – воскресаю!Да здравствует пена – весёлая пена –Высокая пена морская!23 мая 1920

Источник: Серебряный век русской поэзии.Москва: Просвещение, 1993.

***Моим стихам, написанным так рано,[6]Что и не знала я, что я – поэт,Сорвавшимся, как брызги из фонтана,Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,В святилище, где сон и фимиам,Моим стихам о юности и смерти,– Нечитанным стихам!

Разбросанным в пыли по магазинам,Где их никто не брал и не берёт,Моим стихам, как драгоценным винам,Настанет свой черёд.Коктебель, 13 мая 1913Источник: Строфы века. Антология русской поэзии.Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.Стихи к Блоку [7]

1Имя твоё — птица в руке,Имя твоё — льдинка на языке,Одно единственное движенье губ,Имя твоё — пять букв.Мячик, пойманный на лету,Серебряный бубенец во рту,

Камень, кинутый в тихий пруд,Всхлипнет так, как тебя зовут.В лёгком щёлканье ночных копытГромкое имя твоё гремит.И назовёт его нам в високЗвонко щёлкающий курок.

Имя твоё — ах, нельзя! —Имя твоё — поцелуй в глаза,В нежную стужу недвижных век,Имя твоё — поцелуй в снег.Ключевой, ледяной, голубой глоток…С именем твоим — сон глубок.15 апреля 1916Источник: Цветаева М.И. Собрание сочинений в 7 томах.Москва: Эллис Лак, 1994.***7Семь холмов — как семь колоколов![8]На семи колоколах — колокольни.Всех счётом — сорок сороков.Колокольное семихолмие!

В колокольный я, во червонный день Иоанна родилась Богослова.[9]Дом — пряник, а вокруг плетеньИ церковки златоголовые.

И любила же, любила же я первый звон,Как монашки потекут к обедне,Вой в печке, и жаркий сон,И знахарку с двора соседнего.

Провожай же меня весь московский сброд,Юродивый, воровской, хлыстовский!Поп, крепче позаткни мне ротКолокольной землёй московскою!8 июля 1916. Казанская

***Тоска по родине! Давно[10]Разоблаченная морока!Мне совершенно все равно –Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домойБрести с кошелкою базарнойВ дом, и не знающий, что – мой,Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких средиЛиц ощетиниваться пленнымЛьвом, из какой людской средыБыть вытесненной – непременно –

В себя, в единоличье чувств.Камчатским медведем без льдиныГде не ужиться (и не тщусь!),Где унижаться – мне едино.

Не обольщусь и языкомРодным, его призывом млечным.Мне безразлично – на какомНепонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тоннГлотателем, доильцем сплетен...)Двадцатого столетья – он,А я – до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,Оставшееся от аллеи,Мне всe – равны, мне всe – равно,И, может быть, всего равнее –

Роднее бывшее – всего.Все признаки с меня, все меты,Все даты – как рукой сняло:Душа, родившаяся – где-то.

Так край меня не уберегМой, что и самый зоркий сыщикВдоль всей души, всей – поперек!Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,И все – равно, и все – едино.Но если по дороге – кустВстает, особенно – рябина...3 мая 1934Источник: Путешествие в страну поэзия. Книга 1. – Л.: Лениздат, 1968, с. 276–277.

hallenna.narod.ru


Смотрите также